В то первое утро в кабинете Сильвианы она старалась изо всех сил, пока Наставница Послушниц прохаживалась твердой подошвой своей туфли по ее обнаженным ягодицам. Эгвейн не пыталась сдержать рыдания, которые позже перешли в нечленораздельный вой. Когда ей хотелось брыкаться, она, не задумываясь, позволяла ногам молотить по воздуху, до тех пор, пока Наставница Послушниц не зажала их между коленок, – что вышло у нее довольно неуклюже, потому как мешали юбки. Тем не менее, Эгвейн продолжала дергать пятками и неистово мотать головой. Она пыталась вдохнуть боль, словно глоток воздуха. Боль – это такая же неотъемлемая часть жизни, как и дыхание. По крайней мере, так видят жизнь Аийл. Но, Свет, как же больно!
Когда Сильвиана, наконец, отпустила ее, – такое ощущение, что прошла целая вечность, – Эгвейн выпрямилась, одернула сорочку и водворила юбки на место. И вздрогнула. Белое шерстяное платье казалось тяжелым, словно свинец. Она попыталась приветствовать этот обжигающий жар. Это оказалось делом непростым. Очень непростым. Однако слезы высохли сами и достаточно быстро. Она не всхлипывала и не корчилась от боли. Девушка оглядела свое отражение в зеркале на стене, – позолота на нем истерлась от времени. Сколько тысяч женщин за все эти годы смотрелось в него? Все, кого секли в этом кабинете, после осуществления наказания должны были созерцать себя в этом зеркале и размышлять о проступке, из-за которого они оказались здесь. Однако Эгвейн рассматривала свое отражение вовсе не за этим. Ее лицо по-прежнему оставалось красным, но выглядело… спокойным. Вопреки тому, что внизу спины невыносимо жгло, она ощущала какое-то спокойствие. Быть может, попробовать спеть? Нет, все-таки не стоит. Выдернув белый льняной носовой платок из рукава, девушка старательно утерла слезы со щек.
Сильвиана окинула ее внимательным взглядом и, удовлетворившись увиденным, убрала туфлю в шкафчик напротив зеркала.
– Думаю, на первое время я смогла привлечь твое внимание, иначе в следующий раз я отнесусь к наказанию гораздо серьезнее, – заметила она сухо и поправила собранные в пучок волосы на затылке. – Во всяком случае, сомневаюсь, что в скором времени увижу тебя снова. Возможно, ты будешь довольна, узнав, что я задала те вопросы, которые ты просила. Меларе уже начала спрашивать. Та женщина действительно оказалась Лиане Шариф, хотя только Свету известно, каким образом… – она замолчала и покачала головой, после чего отодвинула от стола стул и села. – Она очень беспокоилась о тебе, куда больше, чем о себе самой. Если у тебя выдастся свободная минутка, ты можешь ее навестить. Я распоряжусь об этом. Она сейчас в открытой камере. А теперь тебе нужно бежать, если хочешь успеть съесть что-нибудь перед твоим первым уроком.
– Спасибо, – промолвила Эгвейн и развернулась к двери.
Сильвиана вздохнула:
– И никаких реверансов, дитя? – обмакнув перо в серебряную чернильницу, Наставница Послушниц принялась писать в книге наказаний мелким аккуратным почерком. – Придется нам с тобой встретиться еще и в полдень. Видимо, два первых приема пищи после возвращения в Башню тебе придется провести стоя.
Быть может Эгвейн и позволила бы всему идти своим чередом, но этой ночью в
– Престол Амерлин не кланяется никому, – ответила Эгвейн спокойно, отлично понимая, какова будет реакция на такое заявление.
Лицо Сильвианы приняло жесткое выражение, и Наставница снова взялась за перо:
– И после обеда ты снова зайдешь ко мне. И на будущее я советую тебе уходить молча, если только не хочешь не слезать у меня с колена целый день.
Эгвейн вышла молча. Но без реверанса. Все это очень напоминает тонкую проволоку, натянутую над глубокой пропастью. И она должна по ней пройти.
