На двери гостиной красовалась резьба, изображавшая Великое Древо. Нет, это не работа мастера-огира, но тем не менее Древо было выполнено весьма скрупулезно, и узнать его не составляло труда. Лойал задержался, чтобы одернуть куртку и пригладить пальцами волосы. Жаль только, нет времени натереть ваксой сапоги. Манжет украшала смачная чернильная клякса. И на это тоже нет времени. Кадсуане права. Его мать не из тех женщин, которых стоит заставлять ждать. Странно, что Кадсуане знает ее. А она наверняка знакома с ней, раз так говорила. Коврил, дочь Эллы, дочери Сунг, – известная Говорящая, но он не думал, что ее слава распространяется за границы мира огиров… О Свет, у него прямо перехватывает дыхание от волнения!
Постаравшись справиться с собой, Лойал вошел. Петли скрипнули. Даже здесь. Слуги жутко удивились, когда Лойал попросил немного масла для смазки, – это их обязанности, а он гость, – но все осталось по-прежнему.
Комната с высоким потолком была весьма просторной: темные гладкие обои, стулья, украшенные резьбой в виде виноградных лоз, такие же небольшие столики, железные напольные светильники подходящей высоты, зеркала которых отражали пляшущие язычки пламени на уровне головы Лойала. Если не считать книжного стеллажа – книги, лежавшие там, были старыми, с потертыми и шелушащимися кожаными переплетами, да, помимо всего прочего, Лойал их уже все читал, – только лишь небольшая чаша из воспетого дерева была изготовлена огирами. Симпатичная вещичка; ему очень хотелось бы узнать, кто создал чашу, но она такая старая, что единственное, чего от нее можно добиться, – так это только чуть слышного эха. Однако все здесь было устроено кем-то, кто точно бывал в стеддинге. Такую обстановку вполне можно встретить в жилище какого-нибудь огира. Разумеется, комната совершенно отличалась от тех, что есть в стеддинге, но предок лорда Алгарина постарался, чтобы его гости чувствовали себя уютно.
Рядом с одним из кирпичных каминов стояла мать Лойала – женщина с суровым лицом. Расправив юбки, расшитые узором в виде виноградных лоз, она сушила их у огня. Лойал едва не вздохнул от облегчения, когда увидел, что промокла она не так сильно, как он думал. Значит, он был прав, решив дать им время слегка обсушиться. Их дождевики, должно быть, уже протекают. Такое случается со временем – масло, используемое для пропитки ткани, вымывается. Так, значит, ее настроение может оказаться не настолько скверным, как он боялся. Седовласый старейшина Хаман – его расширяющаяся книзу куртка местами потемнела от влаги, – покачивая головой, осматривал топор, снятый со стены. Рукоять топора была длиной в рост огира. Топор был выкован в эпоху Троллоковых войн или даже раньше. На стене оставался еще один такой же топор, тоже с рукоятью, отделанной золотом и серебром, и еще висела пара богато украшенных остроконечных садовых ножей, тоже с длинными рукоятями. Конечно, садовые ножи, заточенные с одной стороны и зазубренные с другой, всегда делались с длинными ручками, но инкрустация и длинные красные кисти указывали, что они использовались и в качестве оружия. Не самый удачный выбор для украшения помещения, предназначенного для чтения, беседы или безмолвного созерцания покоя.
Но взгляд Лойала тут же скользнул мимо матери и старейшины Хамана ко второму камину, где свои юбки сушила маленькая и казавшаяся почти хрупкой Эрит. Аккуратный ротик, короткий, приятно скругленный носик, глаза цвета зрелого стручка серебряных колокольчиков. Да что там! Она была прекрасна! А ее ушки, виднеющиеся из-под волны блестящих черных волос, ниспадавших на спину… Кругленькие и пухленькие, с пушистыми кисточками на концах, которые на вид казались мягче пуха одуванчика… О, это самые роскошные ушки, которые Лойалу когда-либо доводилось видеть. Но он, конечно, не настолько бестактен, чтобы заявлять об этом вслух. Девушка загадочно улыбнулась ему, и уши Лойала задрожали от смущения. Нет, не может же она знать, о чем он думает. Или может? Ранд утверждал, что женщины иногда умеют читать мысли, но он-то имел в виду человеческих женщин.
– Что ж, вот и ты, – сказала мать, уперев в бока кулаки. Она-то как раз не улыбалась. Брови нахмурены, губы поджаты. Если матушка в таком настроении, значит промокла она насквозь. – Признаюсь, ты устроил нам веселенькую погоню, но теперь ты у меня в руках, и я не позволю тебе снова удрать… Что это у тебя на губе? И на подбородке! Ты пойдешь и сейчас же все сбреешь. И не смей гримасничать, сын Лойал.
Встревоженно теребя губу, он попытался сохранить невозмутимое выражение лица – когда мать обращается к тебе «сын», ничего хорошего это не предвещает, – но не слишком удачно. Он очень хотел отпустить усы и бороду. И пусть кое-кто считает это излишним, учитывая его юный возраст, все равно…
