Когда Сильвиана наконец отпустила ее – такое ощущение, что прошла целая вечность, – Эгвейн выпрямилась, одернула сорочку и водворила юбки на место. И вздрогнула. Белое шерстяное платье казалось тяжелым, словно свинец. Она попыталась приветствовать этот обжигающий жар. Это оказалось делом непростым. Очень непростым. Однако слезы как будто высохли сами и достаточно быстро. Она не всхлипывала и не корчилась от боли. Девушка оглядела свое отражение в зеркале на стене – позолота на нем истерлась от времени. Сколько тысяч женщин за все эти годы смотрелось в него? Все, кого наказывали в этом кабинете, после неприятной процедуры должны были созерцать себя в зеркале и размышлять о проступке, из-за которого они оказались здесь. Однако Эгвейн рассматривала свое отражение вовсе не за этим. Ее лицо по-прежнему оставалось красным, но выглядело… спокойным. Вопреки тому, что пониже спины невыносимо жгло, она ощущала какое-то спокойствие. Быть может, попробовать спеть? Нет, все-таки не стоит. Выдернув белый льняной носовой платок из рукава, девушка старательно утерла слезы со щек.
Сильвиана окинула ее внимательным взглядом и, удовлетворившись увиденным, убрала туфлю в узкий шкафчик напротив зеркала.
– Думаю, на первое время я смогла привлечь твое внимание, иначе в следующий раз я отнесусь к наказанию гораздо серьезнее, – заметила наставница послушниц сухо и поправила собранные в пучок волосы на затылке. – Во всяком случае, сомневаюсь, что в скором времени увижу тебя снова. Возможно, ты будешь довольна, узнав, что я задала те вопросы, которые ты просила. Меларе уже начала спрашивать. Та женщина действительно оказалась Лиане Шариф, хотя только Свету ведомо, каким образом… – Она замолчала и покачала головой, после чего отодвинула от стола стул и села. – Она очень беспокоилась о тебе, куда больше, чем о себе самой. Будет время, можешь ее навестить. Если, конечно, у тебя выдастся свободная минутка. Я распоряжусь об этом. Она сейчас в открытой камере. А теперь тебе нужно бежать, если хочешь успеть съесть что-нибудь перед твоим первым уроком.
– Спасибо, – промолвила Эгвейн и развернулась к двери.
Сильвиана вздохнула:
– И никаких реверансов, дитя мое? – Обмакнув перо в серебряную чернильницу, наставница послушниц принялась писать в книге наказаний мелким аккуратным почерком. – Придется нам с тобой встретиться еще и в полдень. Видимо, два первых приема пищи после возвращения в Башню тебе придется провести стоя.
Быть может, Эгвейн и позволила бы всему идти своим чередом, но этой ночью в Тел’аран’риоде, поджидая, пока восседающие соберутся на Совет, она избрала себе линию поведения, которой теперь намерена была придерживаться. Она должна бороться, но нужно делать это, будто бы смиряясь с происходящим. До некоторой степени. В разумных пределах, само собой. Если она откажется исполнять все приказы без исключения, то ее просто сочтут упрямицей и отправят в камеру, где она будет абсолютно бесполезна. Но некоторыми приказами имеет смысл пренебречь, особенно если она намеревается отстаивать осколки гордости. И не просто осколки. Она не должна позволить им отрицать ее статус, как бы они ни старались это сделать.
– Престол Амерлин не кланяется никому, – ответила Эгвейн спокойно, отлично понимая, какова будет реакция на такое заявление.
Лицо Сильвианы приняло жесткое выражение, и наставница снова взялась за перо:
– И после обеда ты снова зайдешь ко мне. И на будущее я советую тебе уходить молча, если только не хочешь не слезать у меня с колена целый день.
Эгвейн вышла молча. Но без реверанса. Все равно что идти по тонкой проволоке, натянутой над глубокой пропастью. И она должна по ней пройти.
Как ни удивительно, у двери в кабинет наставницы послушниц ожидала Алвиарин, которая нетерпеливо расхаживала взад-вперед. Она куталась в шаль с белой бахромой, обхватывала себя руками и всматривалась куда-то в даль. Эгвейн уже выяснила, что эта женщина больше не была хранительницей летописей при Элайде, но почему ее так быстро сместили, она пока не понимала. Тел’аран’риод воспроизводил только кусочки и обрывки реальности, являясь лишь неточным отражением мира яви. Алвиарин, должно быть, слышала ее крики, но, как ни странно, Эгвейн не чувствовала никакого стыда. Она ведет пусть странное, но все же сражение, а сражений без ран не бывает. От обычной ледяной невозмутимости Белой сестры сегодня не осталось и следа. Женщина была заметно взволнована, глаза горели, рот приоткрыт. Эгвейн не удостоила реверанса и ее, но Алвиарин только мрачно посмотрела на девушку, после чего проследовала в кабинет Сильвианы. Тонкая проволока.
