Короче говоря, любовь – любовью, но теперь никаких частых разговоров, никакой возможности объясниться, никаких поводов заговорить себя, залить слезами и вынудить, как это уже не раз бывало, отменить принятое решение.
Итак, с 17 декабря 1809 года Жозефина оказалась в своеобразной мальмезонской ссылке. Об этом периоде жизни ее придворная дама Жоржетта Дюкрест пишет следующее:
«Императрица, сохранив к императору привязанность, граничащую с обожанием, не позволила переставить ни одного стула в помещении, которое он занимал, и предпочла тесниться. Все осталось в том же самом положении, как было, когда император покинул свой кабинет: книга по истории, положенная на бюро, была открыта на той же странице, где он остановился; на пере сохранились чернила, которыми минуту спустя могли писаться законы для Европы; карта земных полушарий, по которой он показывал страны, которые хотел завоевать, носила некоторые следы нетерпеливых волнений, причиненных, быть может, легкими возражениями. Жозефина взяла на себя труд стирания пыли, оскверняющей то, что она называла „своими реликвиями”, и редко давала разрешение входить в это святилище.
Римская постель Наполеона без занавесей, по стенам его комнаты развешаны ружья, и несколько принадлежностей мужского туалета разбросаны по мебели. Казалось, он сейчас войдет в эту комнату, откуда он изгнал себя навсегда».
Биограф Жозефины Гектор Флейшман считает, что слова Жоржеты Дюкрест – «не аргумент», так как она «писала скорее с усердием, нежели с точностью». И вообще он уверен, что это легенда «изображает Жозефину времен „мальмезонского заточения” олицетворением безутешной печали и благородного отчаяния».
Гектор Флейшман задается вопросом, действительно ли Жозефина была столь безутешна? Отвечая на этот вопрос положительно, обычно обращают внимание на письмо Жозефины маршалу Мармону, в котором есть такие слова: «Вы знаете, какова моя привязанность к императору, и можете судить, что я выстрадала. Только его счастье может вознаградить меня за такое самопожертвование».
По мнению биографа Жозефины, «это письмо вряд ли стоит использовать в качестве решающего аргумента, так как оно направлено тому, кто непременно должен был показать его императору».
А вот свидетельство графини Анны Потоцкой, встречавшейся с Жозефиной в Мальмезоне:
«Я очень хотела быть ей представленной, но она не принимала иностранцев и виделась только с теми, кто своей неизменной преданностью заслужил ее доверие и привязанность. Ее бедное исстрадавшееся сердце замкнулось в своем горе: насколько раньше Жозефина любила свет, настолько теперь она стремилась к одиночеству. По крайней мере, в Мальмезоне она была застрахована от назойливого любопытства. Рассказывали, что она много плакала и не старалась скрыть свое горе. Она всей душой была привязана к Наполеону, и ей было гораздо больнее потерять его, чем свое блестящее положение».
На самом деле, представленная трогательная картина вряд ли имела слишком много общего с реальностью.
Гектор Флейшман пишет:
«Как, не утешившись, Жозефина могла бы менее чем через месяц после развода настойчиво вмешиваться в переговоры о женитьбе Наполеона? А ведь она даже давала советы Меттерниху относительно невесты – Марии-Луизы. Жозефина даже предложила свои услуги самой австриячке. И та, нисколько не считая это компрометирующим, согласилась „поболтать”».
Гектор Флейшман поднимает и еще один немаловажный вопрос:
«Как могла безутешная Жозефина поддаться плотскому порыву с кем-либо, кроме Наполеона?»
Однозначного ответа на этот вопрос нет, равно как нет и однозначного доказательства того, что Жозефина этому «плотскому порыву» действительно поддалась. Зато есть немало утверждений и так называемых свидетельств очевидцев.
Тот же Гектор Флейшман пишет:
«Имеется свидетельство Виель-Кастеля-сына, который утверждает, что отец его вновь сделался после развода любовником Жозефины, каким уже был раньше».
Барон де Виель-Кастель, автор двадцатитомной «Истории Реставрации», действительно написал такое о Жозефине и своем отце, служившем при ее дворе. Но можно ли полностью доверять его словам? Это, как говорится, дело каждого конкретного человека. По мнению Гектора Флейшмана, «этот Виель-Кастель слыл „значительной ничтожностью”. Но это, очевидно, не служило для Жозефины поводом презирать его. Ведь не презирала же она Ипполита Шарля».
Музыкальный салон в Мальмезоне
Также немало слухов ходило и о нежных отношениях Жозефины с неким графом Тюрпен де Криссе.
Его звали Ланселот-Теодор Тюрпен де Криссе. По профессии он был художником, весьма неплохим художником.
