Затем замок много раз переходил из рук в руки. В 1774 году граф де При продал его банкиру Луи Жюльену. В 1796 году тот умер, и владелицей стала его дочь Анна-Мари Жюльен, которая вошла в историю тем, что отказалась продать свое владение Наполеону, несмотря на заманчивые предложения, которые были ей сделаны. В конечном итоге эта упрямая женщина трагически погибла (в марте 1808 года ее нашли утонувшей в соседнем озере), и лишь после этого Жозефина смогла расширить свое владение в направлении деревни Рюэй.
По поводу замка Буа-Прё Наполеон в сентябре 1809 года написал Жозефине:
«Строение стоит не больше 120 000 франков. Тем не менее делай что хочешь, если тебя это забавляет, но, если ты его купишь, не разрушай его и не превращай в руины».
Через три недели после развода он передал Жозефине двести тысяч франков на покупку Буа-Прё, и 29 января 1810 года контракт купли-продажи был подписан. После этого Жозефина тут же приказала разрушить стену, разделявшую Мальмезон и Буа-Прё, и стало возможно ходить в Рюэй, не выбираясь за пределы своего владения. В замке Буа-Прё стали жить некоторые люди из придворных служб Жозефины. Кроме того, туда были перевезены все излишки книг Мальмезонской библиотеки.
Не удивительно, что Жозефина поручила Луи Берто переделать сад вокруг своего нового замка. Кстати сказать, лишь смерть бывшей императрицы прекратила начатые работы.
Секретарем Жозефины был Жан-Клод Баллуэ. Он же выполнял обязанности ее интенданта по финансам. Вернее сказать, он не выполнял эти обязанности, так как выполнять их было невозможно. По словам Баллуэ, «было очевидно, что императрица никогда не экономила». Она даже не пыталась это делать…
Историк Бернар Шевалье характеризует Жозефину следующим образом:
«Она не могла противостоять своим капризам и желаниям».
Тот же Мальмезон, например, она купила, даже не представляя толком, откуда возьмет на это деньги. На первый платеж она заняла пятнадцать тысяч франков у Жана Люиллье. Наполеону она об этом даже не написала, считая «такой пустяк» совершенно излишним. Понятное дело, она быстро привыкла оперировать миллионами…
По этому поводу Бернар Шевалье отмечает:
«Чаще всего Жозефина прибегала к уловкам, чтобы император не знал о масштабах ее долгов: она занимала у всех вокруг, у финансиста Уврара, у своего ювелира Фонсье, даже у своих собственных детей».
Школьный товарищ и секретарь Наполеона Луи-Антуан де Бурьенн рассказывает, что, находясь при нем, он никогда не получал фиксированного жалованья. Он мог брать «из кассы столько, сколько ему нужно, для своих расходов, равно как и для его расходов». Наполеон всегда легко относился к деньгам и редко требовал от того же Бурьенна отчета.
Известен, например, такой весьма характерный эпизод. Как-то зимой 1800 года Наполеон сказал Бурьенну:
– Погода стала плохая, и я теперь редко буду ездить в Мальмезон. Поезжай туда, забери мои бумаги и кое-какие мелкие вещи. Вот ключ от моего секретера. Возьми все, что там находится.
Через четыре часа Бурьенн вернулся. Наполеон в это время обедал. Бурьенн положил перед ним вещи, привезенные из Мальмезона. Среди них оказались пятнадцать тысяч франков, которые Бурьенн нашел в одном из ящиков секретера.
Наполеон удивился:
– Что это за деньги?
– Я не знаю, – ответил Бурьенн, – это лежало в вашем секретере.
– Aх! Да, да, я совсем забыл, это на мелкие расходы…
Как видим, Наполеон не был мелочным человеком, считавшим «каждую копейку». При этом, по свидетельству того же Луи-Антуана де Бурьенна, у него «существовал большой резерв для оплаты долгов Жозефины, и это заслуживает того, чтобы сделать несколько замечаний».
Луи-Антуан де Бурьенн в своих «Мемуарах» пишет:
«Земля в Мальмезоне стоила сто шестьдесят тысяч франков; Жозефина приобрела ее у господина Лекуто, когда мы были в Египте. Там было сделано много усовершенствований, было возведено несколько новых построек; наконец, добавился парк, который стал просто великолепным. Все это появилось не из воздуха. Первые платежи за эту покупку были сделаны, но это не было единственной задолженностью Жозефины. Кредиторы мало-помалу начали шептаться, это произвело плохое впечатление в Париже, и я уверяю, что я был настолько уверен в недовольстве Первого консула, что постоянно откладывал момент объявления ему об этом. С большим удовлетворением я узнал о том, что господин де Талейран опередил меня. Никто не был способен так „подсластить пилюлю” Бонапарту. Имея незвисимый характер и образ мышления, он оказал ему услугу, рассказав о зреющем недовольстве относительно долгов, наделанных его женой во время его экспедиции на Восток. Бонапарт понял, что нужно срочно действовать.
Это было вечером, в половине двенадцатого, когда Талейран затронул эту деликатную тему. Как только он удалился, я вошел в кабинет Бонапарта, где тот сидел один. Он мне сказал:
