Ну а теперь – убийство! полностью

– Да. Он…

Мистер Хэкетт осекся. Коротенькими и толстыми пальцами своей широкой руки он нервно теребил сизый подбородок и приглаживал похожие на щеточку усы. Его глаза оживились, будто он что-то вспомнил, и, щелкнув пальцами, он сказал:

– Я понял! Я так и знал: тут что-то нечисто. Если хотите увидеть верхушку этого айсберга, идемте со мной. Идемте.

Моника была только рада покинуть наконец этот бутафорский дом. Инстинктивно она чуть было не схватила за руку Картрайта, но, решительно подавив этот импульс, пошла бок о бок с мистером Хэкеттом. Продюсер устремился вперед энергичным шагом, какой можно увидеть на соревнованиях по спортивной ходьбе. Их гулкие шаги по искусственным булыжникам странным образом напоминали конский топот и лишь делали более явной царящую кругом гробовую тишину. Монике хотелось, чтобы мистер Хэкетт немного помолчал.

– Курт, послушайте. Не сходите ли вы поискать Фрэнсис? И Ховарда. Я не знаю, где они. Возможно, кто-то где-то прячется. Наверняка. Сходите? Будьте умницей. А остальные – сюда.

Хэкетт резко обернулся, когда они оказались у входа в павильон. Он представлял собой некий бокс или отсек, оснащенный двумя дверями для звукоизоляции. На одной стороне находились часы для персонала, их стрелки показывали двадцать минут шестого. В другом углу под небольшой доской вытянулись в ряд ящички, забитые какими-то бумагами. В полумраке Моника видела лишь очертания предметов, пока мистер Хэкетт не зажег лампочку над доской.

На ней мелом было написано размашистым почерком: «Попросите даму, которую сопровождает мистер Картрайт, подойти ко мне в действующий дом, 1882, немедленно. Т. Хэкетт».

Тут Т. Хэкетт прочистил горло и вопросил:

– Ты видишь это?

– Я вижу это, – мрачно сказал Картрайт. – Ты этого не писал?

– Нет-нет, конечно нет!

– Но если ты стоял у двери начиная примерно часов с пяти, ты должен был увидеть, кто это писал.

Мистер Хэкетт задумался. По-журавлиному вытянув шею, он поводил пальцем под словами на доске. Его волосы, черные и кучерявые, блестели в свете лампочки, будто он намазал их вазелином.

– Но я не видел, кто это сделал. Если подумать, как мне было это увидеть? Я стоял на другой стороне, возле настенных часов. Я, по-моему, даже не замечал ни доски, ни того, горит ли над ней лампочка. И вообще, как узнать, когда это было написано?

– Да. Но когда ты впервые увидел эту запись?

– Всего несколько минут назад, как раз перед тем, как услышал чей-то крик со стороны восемнадцать восемьдесят два… Кто это, кстати, кричал?

– Гагерн.

– Так я и подумал, – кивнул Хэкетт. – До меня, естественно, донесся шум бьющегося стекла. Но ведь в тот момент я находился в дальнем конце павильона в поисках всех вас, и откуда раздался шум, я определить не мог. Я вернулся сюда проверить, нет ли кого из вас у двери. Включив свет, я заметил эту запись. А следом раздался крик Гагерна. В какой стороне он находится, было легко понять. Не то чтобы я заподозрил что-то неладное: в конце концов, нас ведь здесь только…

Он осекся.

– Да, – согласился Картрайт. – Нас здесь только шестеро.

Глухой и сдавленный голос Гагерна во второй раз, будто из невидимого усилителя, разлетелся по павильону металлическим эхом, заставив всех вздрогнуть. Голос кричал:

– Мистер Хэкетт! Пожалуйста! Идите сюда! С моей женой неприятность.

Продюсер провел языком по пересохшим губам.

– Ну вот и вишенка на торте, – секунду спустя произнес он на фоне раскатистого эха. Проведя тыльной стороной руки по лбу, он продолжил: – Этого нам только не хватало, верно? Это диверсия – и вам это известно не хуже моего.

– Не стирай эту запись! – рыкнул Картрайт, сдерживая порыв Хэкетта, который инстинктивно поднес руку к доске. – Это настоящая улика. Это почерк. Его можно идентифицировать.

– К черту почерк! – проговорил мистер Хэкетт. – Идемте же.

Однако, когда они, отдуваясь, оказались у каюты океанского лайнера, блиставшей в свете манящих огней, они не обнаружили ничего внушающего особую тревогу. Ховард Фиск, высокий, уравновешенный, с видом отца (если не сказать матери), пытался откашляться, чтобы его слова звучали громче. Фрэнсис Флёр, с тенью раздраженности на спокойном лице, сидела на складном стуле и энергично терла свое колено.

– Курт, не стоит устраивать истерик, – противилась она. – Никакой трагедии не случилось – это всего лишь ушиб. – Она обратилась к остальным: – У меня сломался каблук на одной туфле, а я по своему безрассудству не стала ее снимать. Вот и упала. Серьезно, Курт…

– Дорогая, ты можешь говорить что хочешь, но я-то знаю, что у таких ушибов бывают серьезные последствия. Известно, что они приводили даже к раку. По-моему, необходимо позвать врача.

– Курт, любимый, это ерунда! Посмотри.

– Дорогая, прошу тебя не делать этого у всех на глазах. Это нескромно.

– Хорошо, любимый.

Ховард Фиск, на которого происходящее явно не производило впечатления, все же изображал беспокойство, благодаря чему его голос можно было расслышать на расстоянии десяти футов.