Он изгибается и целует меня в губы властно, как в первый раз, придерживая голову. И насколько же сильней и глубже я его чувствую сейчас! Словно нажимает во мне какие-то точки, как отверстия у свирели. И у меня поет все внутри. Сначала еще молочу его руками, по чему достаю, но совсем недолго. Не могу на него обижаться. Ведь вырвал из меня признание, гад! Моя сумасшедшая любовь.
Но когда он отлипает от моих губ, я все же нахожу в себе силы сказать:
— А если кому-то плохо сейчас там, в салоне?
— Нет, там нормальные мужики сидят, их так легко не напугаешь. А если бы случилось что — мне бы уже доложили. Палыч за всех отвечает.
— Это который седой?
— Да. Он меня летному делу учил, если что.
— А почему у тебя прав нет?
Ястребов вздыхает:
— Землю не чувствую, так бывает. Взлетаю классно, летаю очень хорошо, а сажает пусть кто-нибудь другой. В летном училище полгода отучился, а вторые полгода как срочник аэродром чистил — профнепригодность.
— Обидно?
— Конечно. Но не смертельно. А когда я Палыча рекомендовал в эту частную авиакомпанию, он дает мне порулить. Так что жизнь налаживается.
Мой мужчина смотрит вперед в иллюминатор, потом отворачивается, а потом смотрит опять. У меня сердце сжимается, так я ему сопереживаю. Наверняка это был для него сильный удар — отказ от мечты. Летчики, мне кажется, все немного сумасшедшие — любят небо, как птицы.
— Прости, — вдруг шепчет Эд мне на ухо.
Неожиданно! А тихо так произносит, наверное, чтобы никто другой случайно не услышал, что боссы иногда извиняются.
— Вот если бы у меня от страха инфаркт случился? — возмущаюсь, прикладывая руку к груди; он тут же пристраивает свою ладонь рядом. — Или парализовало от нервов?
— Тогда я бы тебя возил на инвалидной коляске, — отвечает без тени смущения.
— Господи, какой дурак!
— Нормальное у тебя здоровье, не прикидывайся, — улыбается хищно; как бы еще чего не вытворил.
— У меня и сейчас еще все дрожит внутри, — жалуюсь.
— Ух, ты. Это интересно.
Он вдруг снова переключает что-то на приборной доске, а потом откидывается в кресле, приподнимает меня и что-то поправляет, копошась подо мной. Я внутренне замираю, вытаращив глаза. Нет, только не это!
Но в следующий момент он откидывает юбку моего платья и усаживает меня прямо на... Да, я же без трусов. Подпрыгиваю, едва его коснувшись, но сила тяжести снова опускает меня на обнаженный стоячий член. Упираюсь всеми точками и вскрикиваю, боясь дотронуться до опасного штурвала, который совсем рядом со мной.
— Что ты делаешь, блин, Эд?!
— Автопилот включен, если ты об этом. А я хочу успокоить тебя, такую напуганную, прямо сейчас.
Успокоить?! Это называется «успокоить»? В кресле первого пилота, на высоте тринадцати несчастливых километров?!
Но пока я соображаю и дергаюсь, он приподнимает меня за талию и аккуратно насаживает на себя полностью. Сейчас, похоже, его бесконечный орган не только рядом с печенью прошел, у меня даже дыхание перехватило и глаза выпучились. Короче, мне сразу стало ни до чего, такой кол в меня всадили. Но, вроде, не больно, сока хватает.
Пытаюсь подобрать наиболее подходящий к ситуации угол тела и ног. В любом положении ведь меня на себя насаживает этот любвеобильный мачо — и лежа, и сидя, — нет у моего тела безопасной стороны, получается. Наверное, и стоя скоро попробует, и на ходу тоже догонит и протаранит, причем с любой стороны, словно я одинаковая с любого края, как юла.
Я, вроде бы, смотрю вперед, пытаясь уследить за линией горизонта, чтобы она опять не убежала, случайно или нет, чтобы сразу отреагировать. Но земля для меня быстро отходит на второй план, потому что я с воодушевлением начинаю помогать процессу моего успокаивания. Жаль не нахожу опору для ног — не дотягиваюсь, а в приборную панель со штурвалом упираться не решаюсь. Зато выгибаюсь назад и трусь спиной о рельефную грудь мужчины, а руками то быстро глажу его мощные бедра, то отталкиваюсь от них.
Эдуард иногда трогает мои полушария (бюст); это обжигающе-прекрасные прикосновения, от которых соски встают торчком. Я видела когда-то в фильме про древних викингов женские статуи на носу их кораблей, и чувствую себя сейчас такой передней частью корабля, рассекающего пространство грудью вперед.
Мужчина учащает свои усилия по поднятию и опусканию меня, словно моим весом себе мышцы накачивает — может быть, бицепсы. А может «крылышки», как я их называю, которые мне у него так нравятся — по бокам его торса, а у меня их нет даже в зачатке. Догадываюсь, что он не может сейчас остановиться, наверное, даже если бы захотел. Шепчет мне попеременно, какая я красивая и страстная. Во мне все поет; из горла то и дело хочет вырваться победный вопль древних индейцев, но я шиплю, как змея, сдерживая голос. А еще дрожу, предчувствуя разрядку.
