Нужное время полностью

Пройдясь по слегка поскрипывающему паркету, ты оказываешься в комнате, и садишься на диван. В комнате темно, только неоновые огни рекламы оставляют на полу замысловатые сине-зеленые подвижные следы. Время летит. А осенними прохладными вечерами оно убыстряет свой темп. Стоит на мгновенье сомкнуть ресницы, и уже ночь. В такие минуты очень ясно ощущаются границы. В квартире пусто, только еще витает запах твоих духов, ведь ты вышла отсюда час назад. Ты долго пытаешься закурить, щелкая «биковской» зажигалкой. Первая затяжка всегда глубокая. Затягиваясь, ты запрокидываешь голову назад и прикрываешь глаза. Еще недавно Он был здесь, и в квартире не казалось так пусто и одиноко.

Потом ты давишь сигарету в пепельнице, уже не заботясь о ногтях. Окурок послушно мнется, и причудливо изогнувшись, ложится рядом со своими уже использованными собратьями. Ладонями ты сильно растираешь лицо. На руках остаются следы теней и помады, но тебе уже все равно. Ты не там, ты здесь. И без Него. Здесь, где свершаются мечты и рушатся надежды; где можно дотянуться до луны, или лишь погладить ее отражение в луже, а мир прагматичен и вместе с тем безумен. Ты утыкаешься лицом в подушку, и плачешь. Плачешь тихо, беспомощно и долго, подергивая плечами. Увы, мы не вечны, но никак не хотим признавать этого.

Мы приходим домой из гостей.

И тут жена мне говорит:

– Знаешь, мне кажется, что Петр Иванович человек тонкой душевной организации. Ты не заметил?

– Да ну.

– Точно, я тебе говорю.

– Да брось, откуда ты знаешь…

– Я видела его глаза. В них столько глубины, столько опыта. Видно, что он много пережил, многое повидал… Я просто была поражена. И вообще, он такой милый. Просто чудо!

Я, честно говоря, недолюбливаю этого неопрятного, хамоватого типа. На лице жены напротив написано искреннее восхищение. Бр-р!

– Милая, а ты знаешь, что он сидел в тюрьме? – вдруг неожиданно для себя выпаливаю я.

– Ну и что?

– Да ничего, он только вышел.

– Вот видишь, дорогой, я же говорю, что он много повидал.

Я начинаю раздражаться.

– А знаешь, за что он сидел?

– Какая разница?

– Большая. Он сидел за убийство.

Я понятия не имею, сидел он или нет, но меня уже несет.

– Наверное, он защищал женщину и подрался, отстаивая ее честь!

– Ничего подобного! Он зарезал столовым, заметь! столовым ножом собственную жену, расчленил, и куски вынес на помойку. А голову, естественно, засолил!

Она выпучивает глазки и моргает ресничками.

– Чего же тут естественного?!

Я ору:

– Да ничего!! Засолил и все! Обычай такой есть, головы солить.

Она готова расплакаться, вскакивает, и сжимает кулачки.

– Я всегда знала, что ты черствый, эгоистичный и грубый дурак! Нет в тебе тонкой душевной организации! Тебе бы у Петра Ивановича поучиться!

– А может и поучусь, – говорю я и тянусь за столовым ножом.

Жильцы одной коммунальной квартиры в доме по №-скому переулку, обратились к своему участковому с заявлением, что их сосед, обычно тихий, непьющий и, что очень важно, домашний человек, уже месяц, как отсутствует. Не случилось ли чего. Дверь его комнаты была заперта. Посторонних и настораживающих запахов из – за нее не доносилось. Участковый был вынужден отреагировать на сигнал, тем более что у пропавшего вроде бы не было никаких родственников. Он вызвал слесаря, в присутствии понятых и соседей дверь вскрыли.

Комната была пуста и чисто прибрана. Создавалось ощущение, что хозяин перед уходом навел идеальный порядок. Кровать была застелена, а на письменном столе все бумаги сложены в ровные стопки. В книжном шкафу аккуратно корешок к корешку были расставлены книги. Единственное, что нарушало общую картину, так это листок бумаги, валяющийся на полу. Он был исписан почерком хозяина комнаты. Видно, тот писал в спешке, либо находясь в сильном волнении. Буквы на бумагу ложились неровно, а строчки гуляли вверх и вниз. Вот что там было: