– Это тем более интересно. – Елизавета Максимовна говорила будто по радио: очень ясно, каждую буковку было слышно. – Ну а если вам не понравится старший вожатый?
Я не понимал, чего она хочет. Да хоть тридцать раз старший. Если не нравится – значит не нравится. Если бы я один… Ведь все против Дутова. А когда все против – это же случайно не бывает. Значит, сам виноват.
Я сказал:
– Ну и пускай старший. Если плохой… Только мы ведь их не выбираем. Мы звеньевых выбираем.
– Достаточно, Шмель, – сказала Елизавета Максимовна. – Мы ещё к этому вернёмся.
– Итак, ребята. – Елизавета Максимовна поднялась с места. – У нас было три кандидатуры: Никифорова, Летицкий, Дутов. Давайте голосовать. Кто за Никифорову?
Все подняли руки.
– Кто за Летицкого?
Опять все подняли руки.
– Кто за Дутова?
Никто даже не шевельнулся.
– Кто против Дутова?
Все подняли руки как один. Даже Дутов.
– Ну что же, – сказала Елизавета Максимовна и взглянула на меня. – Давайте на сегодня закончим. Я подумаю, кто может быть третьим звеньевым. И вы подумайте. В следующий раз обсудим. До свиданья.
Елизавета Максимовна повернулась и торопливо пошла к двери. По дороге она ещё раз взглянула на меня. И опять как-то странно, будто я не человек, а какое-нибудь растение. Тропическое.
Ребята бросились к выходу. Всем уже надоело сидеть в классе. А я ещё немножко посидел. Мне хотелось понять, почему Елизавета Максимовна всё спрашивала про вожатых. Но я так и не догадался. Собрал свои тетради в портфель и вышел.
Когда я проходил мимо пионерской комнаты, мне показалось, что там кто-то поёт. Тонким таким голосом. Пропоёт несколько слов, замолчит, опять запоёт. Я открыл дверь и заглянул.
За столом, положив голову на руки, сидела Лина Львовна. Она не пела. Это мне из-за двери показалось, что пела. Она плакала. У неё даже слёзы текли. Я смотрел на неё и не знал, что сказать. Мне всегда жалко, если плачут взрослые.
А она заметила меня и сказала:
– Иди, Костя… пожалуйста… Зайди после… – И она снова заплакала.
Я закрыл дверь и выбежал на улицу.
Во дворе были почти все ребята. Они по дороге вспомнили, что когда выбирали Летицкого, то даже забыли спросить, какого Летицкого – Мишку или Алика.
– Да всё равно, они ведь близнецы, – сказал я. – Пусть будут звеньевыми по очереди. Никто и не заметит.
– Ты, Шмель, можешь не острить, – сказал Мишка Летицкий.
– Извини, Алик, больше не буду, – нарочно ответил я.
– Я вот тебе сейчас дам за Алика, – сказал Мишка.
– А ты разве Мишка? – спросил я.
– А ты сам не видишь!
– Не вижу, – сказал я. – Я думал, ты – Алик. Ребята! А знаете… Лина Львовна…
Я хотел сказать, что видел сейчас, как Лина Львовна плачет, и не сказал. Сам не знаю почему. Я повернулся и побежал в школу. У пионерской комнаты я снова услышал, как плачет Лина Львовна. Тогда я вырвал из тетради листок бумаги и написал на нём:
Затем я положил листок у двери завуча, постучал и спрятался за углом. Я видел, как Вера Аркадьевна подняла листок, посмотрела, пожала плечами и пошла в пионерскую комнату.
Когда я вернулся к ребятам, они уже выбрали Алика. Делать было нечего, но ребята почему-то не расходились. Все начали вспоминать, как не выбрали Дутова. Мне тоже нравилось, что его не выбрали. Тут дело даже не в Дутове. А в том, что мы всё делали вместе. Вместе засунули его под парту – теперь пусть попробует кого-нибудь тронуть. А потом вместе его не выбрали.
Это у нас первый раз – честное слово.
Костя стоял у окна и смотрел вниз, на штабеля дров, засыпанные снегом. Сверху двор выглядел как город: дома – поленницы и между ними – улицы, покрытые только выпавшим чистым снегом. По одной из улиц побежала кошка, и на снегу остались чёткие отпечатки лап. «Можно выследить, – подумал Костя. – Если бы у меня была собака, я бы пустил её по следу и они бы подрались».
Мысль о собаке, идущей по следу, натолкнула Костю на другую мысль. Он подошёл к столу и полистал книгу «Щупальца осьминога». Хорошая книга, в зелёной обложке, очень толстая. Там описано, как один шпион…
Зазвонил телефон на столике.
– Подойди, – сказала Зинаида. – Если меня, то нет дома.
– Почему нет, когда ты дома? – сказал Костя.
– Костенька, у меня послезавтра зачёт, – взмолилась Зинаида.
Телефон всё звонил.
– А будешь на меня маме жаловаться?
– Не буду, не буду, – нервно сказала Зинаида.
Костя снял трубку:
– Алло! Зину? – Он искоса взглянул на Зинаиду и ухмыльнулся. – Сейчас посмотрю.
– Ты что, с ума сошёл? – прошептала Зинаида.
– А ты сначала объясни. Ну чего ж ты молчишь? Смотри, а то позову. Сама всегда говоришь: Костя да Костя… Врать нечестно!.. А сама – честно?
– Господи! Ну ладно, нечестно! – простонала Зинаида, прикрывая рукою рот.
– Сознаёшься?
– Сознаюсь.
– Так ты запомни, – прошептал Костя. – Алло! Вы слушаете? Зинаиды нет дома.
Едва сияющий Костя повесил трубку, Зинаида бросилась к нему. Костя, хохоча, нырнул под стол и вылез с другой стороны. Зинаида обежала кругом, а Костя – снова под стол.
