– А почему клоун?
– Потому что потому.
– А почему потому что потому?
Чем больше я спрашивал, тем громче хохотали ребята и сильнее злилась Вика. И все забыли про Борьку и про его парижскую антенну. А я всё спрашивал. Но когда я снова взглянул на Борькину парту, то его уже не было в классе.
А Вика побежала за ним.
С утра падал снег – лёгкий, чистый. В белые береты оделись фонари. На пиках чугунных решёток выросли белые наконечники. Снег падал на мостовые, на тротуары. Дворники, воюя с зимой, безжалостно сгребали его в люки, и это было даже обидно, потому что от снега город становился светлее и лучше, а прохожие – добрее.
Только крылатые львы на мосту через канал стали ещё угрюмее. Им было холодно под снежными попонами. Но они не смели шевельнуться, они сжимали зубами цепи, на которых держался мост.
У моста Бориса догнала Вика.
– Ты почему ушёл? – спросила она.
– Я не ушёл.
– А кто же ушёл? – засмеялась Вика.
– Да я просто так. Я и сам антенну сделаю. Не хотите – и не надо.
– Вот и как раз все хотели, – сказала Вика. – А твой Костя… Я его ненавижу! Лучше бы его совсем не было.
– Ничего он не мой.
– Нет, твой.
Вика нахмурилась, вспоминая только что пережитую обиду. Борька заглянул ей в лицо и тоже нахмурился. Он не слишком сердился на Костю. Он вообще не любил сердиться.
– Что ты, Костю не знаешь? – сказал он. – Он всегда такой.
– А я не хочу, – сказала Вика.
– Чего? – спросил Борька.
– Ничего.
Они замолчали. Вика сняла варежку и стала постукивать ею по перилам, сбивая снег. И Борька тоже сбивал снег, только голой рукой, и старался придумать что-нибудь такое, отчего им обоим стало бы вдруг весело.
– Очень много уроков задали, – сказал наконец Борька.
– Ага, – отозвалась Вика.
Ещё несколько хлопьев упали в воду.
– А давай пойдём вместе уроки делать? – вдруг сказала Вика. – Пойдёшь к нам?
Борька провёл рукой по перилам и сгрёб снег метра на полтора.
– Пойду, – решительно сказал он и торопливо добавил: – А может, пойти к нам? Хочешь?
– Сегодня у меня, завтра у тебя, – весело подхватила Вика. – Ладно?
– Ладно, завтра – у меня, – храбро сказал Борька.
– А твоя мама не будет беспокоиться?
– Обо мне вообще никогда не беспокоятся, – отрубил Борька.
И они ушли. На перилах остались следы их рук. Но ни один следопыт не узнает по ним, что произошло сегодня на этом мосту. Тем более что снег всё идёт и идёт, и прежде, чем зажгут фонари, всё опять станет как было.
Сегодня я пришёл в школу на целый час раньше. До этого я, наверное, ещё час стоял у «Гастронома» и смотрел, как одна пенсионерка кормила голубей семечками. Правда, может быть, она и не пенсионерка, это я уж точно и не знаю. Но мне не понравилось, как она их кормила. Я бы взял все семечки и высыпал на мостовую. А она насыпала понемножку на ладонь и потряхивала, чтобы голуби садились к ней на руку. Один, самый нахальный, садился и клевал. А у её ног была ещё целая куча голубей, но им ничего не досталось.
Она стояла согнувшись, вытянув руку, и говорила: «Кушай, кушай» – и называла голубя «мой ласковый», хотя он был не ласковый, а просто нахальный.
И вообще она так старалась, словно это был не голубь, а её внук или кто-нибудь там ещё.
Я зашёл в магазин, купил кедровых орехов на весь полтинник и высыпал их на тротуар. Все голуби перелетели ко мне, а тот ласковый – самый первый. Пенсионерка обиделась и сказала, что я бездельник. И мне было очень приятно. Мне нравится, когда меня ругают люди, которые мне не нравятся.
Вот когда меня ругает Елизавета Максимовна, наша классная руководительница, мне как будто даже щекотно. Потому что она мне не нравится.
Если Вика Данилова – мне всегда смешно. Я её терпеть не могу. Она староста.
Только когда ругают папа и мама, выходит как-то непонятно. Я их люблю, но все их слова уже наизусть выучил. Поэтому получается не смешно и не обидно.
А если бы меня выругал какой-нибудь фашист, я бы, наверное, на небо залез от радости.
Почему мне не понравилась пенсионерка, это уж я не знаю. Но из-за неё я истратил последний полтинник. А Зинаида больше денег не даст до конца недели. Она и сегодня дала, просто чтобы отвязаться. С утра она не пошла в институт, потому что не успела приготовить чертёж. Она приколола к столу большой лист бумаги и принялась чертить. Когда она чертит, к ней лучше не подходить – дрожит над своими чертежами, будто они из золота.
Я ходил, ходил по комнате и завёл «Бамбино». Это моя любимая пластинка. Проиграл раз десять. Потом – на другой стороне. Там похуже, но тоже ничего. Потом опять поставил «Бамбино». Зинаида мне говорит:
– Костя, тебе не надоело?
– А тебе?
– Мне надоело!
– А мне нет.
– Мне мешает.
– Почему мешает? – спросил я. – Ты же чертишь, а не поёшь.
– Я тебе сейчас объясню, – говорит Зинаида. – Подойди поближе.
Я, конечно, не подошёл. Но «Бамбино» поставил ещё раз и говорю:
– Попробуй тронь. Я тебе весь чертёж тушью залью – и тебя из института выгонят.
Зинаида подняла голову, посмотрела на меня сквозь свои очки:
– До чего же ты вредный, Костя! Неужели ты сам не видишь, какой вредный?
Я говорю:
