Мне всегда казалось, что Лина Львовна немножко боится нашей классной. Наверное, от страха она и придумала про Райкина. Ведь Лина Львовна кончила десятый класс в позапрошлом году. Она тоже училась у Елизаветы Максимовны. А потом она прошла какие-то курсы и осталась в школе вожатой. Только мне было непонятно: без Райкина смеяться нельзя, что ли?
– Мы только что собирались поговорить с Костей о вашем классе, – сказала Лина Львовна, – о том, как наладить работу.
– Почему именно с ним? – спросила Елизавета Максимовна.
– Просто он сам зашёл.
– Это самый разболтанный ученик в классе, – нахмурилась Елизавета Максимовна. – Ведь так, Шмель?
Я промолчал. Не хватало ещё самого себя ругать.
– Отвечай, когда тебя спрашивают старшие.
– Ладно, так…
– Ах вот как! – сказала Елизавета Максимовна. – Значит, ты сам понимаешь, что твоё поведение невыносимо. Почему же ты не задумаешься над этим?
Я молчал.
– Ты сознаёшь, что дезорганизуешь весь класс?
Я снова промолчал. Я стоял и думал про книгу «Тиль Уленшпигель». Там монахи хватали кого-нибудь невиноватого и пытали горячей водой до тех пор, пока он не сознается, что он колдун. Или – на костре. Тут любой сознается…
– Отвечай, Шмель!
Я знал, что она не успокоится, пока не отвечу. И я сказал, чтобы ответить:
– Сознаю.
– Почему же ты не задумаешься и над этим?
– Я задумывался.
– Ну и что?
Я молчал. Чего тут отвечать? Я снова думал об «Уленшпигеле». Там, если человек не сознается, что он колдун, его замучают до смерти. А если сознается – то сожгут за то, что колдун. Какая же разница! И я решил молчать. Только мне жалко было Лину Львовну. Она открыла альбом и уже, наверное, десять минут смотрела на одну фотографию.
– Так что же, Шмель?
Я молчал.
– Ты будешь отвечать?
А я молчал.
– Да-а… – сказала Елизавета Максимовна. – И это сын полярника…
И тут мне так захотелось ответить, что даже мурашки по спине забегали. Но я промолчал. Только руки из карманов вынул.
– Да-да, – обрадовалась Елизавета Максимовна. – Сын полярника. Героя. Отважного человека. На него смотрит весь мир. А кто смотрит на тебя, Константин Шмель? Что ты сделал полезного? Отец дрейфует на льдине, терпит лишения и голод, а сын…
Больше выдержать я не мог. Мой отец плавает на СП, а не она! Он мой отец, а не её!
– Никаких лишений у них нет! – сказал я. – Им на самолётах цветы возят и шоколад. И даже ёлки к Новому году. И льдина у них толстая, как… как дом. Они получше всех живут!
Я говорил и уже никак не мог остановиться. Расписывал, какая у них прекрасная жизнь. Что они просто объедаются шоколадом и задыхаются от жары в своих домиках. Я говорил назло. И я, и мама, и Зинка читали в газетах, что у них два раза лопалась льдина и они в пургу перетаскивали палатки на другое место. Папа писал весёлые письма. Но и я, и мама, и Зинка понимали, что он пишет неправду, чтобы мы не волновались. И я волновался за своего отца. И пускай она за моего отца не волнуется.
– Достаточно, Шмель, – сказала Елизавета Максимовна. – Больше говорить не о чем. Приедет мать, мы пригласим её на педсовет. Или… или вот что. Лучше мы пошлём твоему отцу радиограмму прямо на льдину.
– Вы не имеете права! – крикнул я.
– Мои права – не твоя забота. Иди и закрой плотнее дверь. Мне нужно поговорить с Линой Львовной.
Я посмотрел на Лину Львовну. Она сидела и рассматривала ту же фотокарточку. Она была вся красная, но на меня не смотрела.
Я повернулся и ушёл из пионерской комнаты. А мог бы не уходить, потому что пионерская комната – наша комната. Она для ребят. Никто не имеет права отсюда меня выгонять. Но мне было обидно за Лину Львовну потому, что она всё время молчала. Она струсила. Я больше с ней разговаривать не хочу. И я на всё это чихать хотел с высокого места.
На это собрание я бы за тысячу рублей не пошёл, если бы не боялся, что Елизавета Максимовна пошлёт телеграмму на льдину. Интересно, почему так получается: не хочешь идти, а всё равно идёшь. Я ведь знал, что будут ругать. Меня на каждом собрании ругают – будто я хуже всех. Может быть, я просто родился недисциплинированный, а потом стану таким дисциплинированным, что у них слюнки потекут. Папа говорит: «Человек всё время меняется». И я тоже меняюсь. Раньше я был ещё и похуже, а сейчас стал лучше. А буду ещё лучше. Может быть, лучше всех. А как человек себя ведёт – это ещё ничего не значит. Мы вот играем в войну. Одни бывают фашистами, а другие – нашими. Так что же, те, которые изображали фашистов, когда станут взрослыми, будут фашистами, что ли?
А я про шпионов люблю читать. Может быть, я шпионом буду?
И ещё я ненавижу, когда врут по-настоящему. Если сказать, что видел собаку, у которой хвост на носу, а нос на хвосте, то это будет неправда, но вроде шутки. А если тебя спросят: «Выучил урок?» – а ты не выучил, но говоришь: «Выучил» – то это будет настоящая брехня.
Когда меня спрашивают, я всегда говорю как было. Но у меня всё получается как-то неудачно.
Например, мне говорят:
– Готов отвечать?
Я говорю:
– Нет.
– Почему?
– Не выучил.
– Почему не выучил?
– В хоккей играл.
