тако же – рано подниматься».
Федор еще издали, от кремлевских ворот, увидел, как горит свеча на его крыльце. Лиза
сидела, подперев щеку рукой, глядя куда-то вдаль.
Он устроился рядом, и, положив тяжелую руку ей на плечи, сказал: «Ну вот, с Божьей
помощью, первое орудие уже и готово. Теперь легче будет. А как на Москву пойдем – у нас,
думаю, за две сотни оных появится».
-То ж по Белому Городу стрелять придется, - задумчиво проговорила Лиза. «По башне твоей,
Федя, помнишь же, как ты ее рисовал?».
-Помню, - он рассмеялся. « Ничего, - Федор поцеловал жену в мягкую, теплую щеку, -
отстроим, Лизавета. А ты что тут сидишь, пошли-ка, - он привлек ее к себе поближе, - сию
избу я сам рубил, и лавки в ней тоже этими руками делал, они тут надежные».
-Да я насчет Петруши хотела, - Лиза взяла руку мужа, и повела носом – пахло порохом и
теплом. «Говорили мы тут с ним, Федя...»
Муж выслушал, и, сладко зевнув, рассмеялся: «Ну, Лизавета, пущай женятся. Что отец у сей
Марьи таков, - дак Петру не с ее отцом жить, а с ней самой. Пошли, завтра , опосля обеда,
поговорим с этой Ульяной Федоровной, и на Марью саму посмотрим, ну, да, впрочем, Петька
плохую девку не выберет, - он пощекотал жену, и добавил: «Да и я – тако же».
-Сватов надо, - озабоченно сказала Лиза.
Федор хохотнул. «Вот как поляков разобьем – будут сваты. А пока, - он посадил жену к себе
на колени, - ты за меня, Лизавета, тоже – не со сватами замуж выходила».
-Звезды – как в Венеции, - задумчиво сказала Лиза. «Помнишь, мы на Мурано ездили,
мальчишки набегались, спать легли, а мы на песке сидели?»
-Помню, - он снял платок и поцеловал мягкие косы, подумав: «А во Владимир все равно –
надо отправиться. Иначе нельзя». «И песню ту помню».
-Ла Мантована, - Лиза неслышно, шепотом запела:
-Da ad anima del e gioie
messaggiera per primeravera
tu sei del 'anno la giovinezza
tu del mondo sei la vaghezza.
-Весна,- вспомнил Федор, - радость души моей, вся молодость и красота, что только есть на
земле. Да, все так, и ничего другого мне более не надо.
Он обнял Лизу и тихо сказал: «Спасибо тебе, любимая».
Федор помог жене выйти из возка, и Лиза, поманив его к себе, сказала: «Ты только Ивана
Никитича поменьше ругай, все же тесть Пете будущий, ежели все хорошо пойдет».
Мужчина оправил кафтан, и, встряхнув рыжей головой, рассмеялся: «Да уж не буду,
Лизавета, какое-никакое, - а сватовство, не след-то отца невесты при ней самой хаять».
-Красиво тут, - Лиза повернулась и подошла к откосу холма. Волга и Ока сливались под
кремлевским холмом, по широкой реке шла какая-то лодья, золотые, рыжие, бронзовые
листья усеивали сухую, чуть колеблющуюся под ветром траву.
-Нечего тянуть, - услышала она ворчливый голос мужа и чуть улыбнулась. Федор
решительно застучал рукоятью плети в ворота, они медленно, со скрипом растворились, и
Лиза, подобрав подол темно-синего, вышитого летника – вошла вслед за мужем на чисто
прибранный двор.
-А руки мужской все равно нет, - мимолетно подумала она, поднимаясь на крыльцо терема.
«Крышу, Степа говорил, починили им, а ступеньки, вон, просели. Ну, конечно, баба с
детишками одна, все маленькие еще, Марья старшая у них».
Ульяна Федоровна, - высокая, худощавая, с красными, от волнения щеками, встречала их в
крестовой горнице.
Поклонившись, она жалобно сказала: «Федор Петрович, ну как мне с детьми-то с места
сниматься? Уж не выгоняйте нас, прошу, и так уже, - женщина вздохнула, сжав длинные
пальцы, - из Москвы в Ярославль приехали, потом – сюда, тяжело-то вот так, с места на
место скитаться».
-Да никто вас выгонять не будет, - усмехнулся Федор, садясь на лавку. «Что там Иван
Никитич на Москве делает – сие вас не касается, живите себе спокойно. Мы с Лизаветой
Петровной по иному делу к вам пришли».
Лиза поклонилась женщине и подумала: «Господи, бедная, дышит-то как прерывисто. Ну да
Федя, конечно – кого хочешь, испугает, ежели не знать его».
-Перекусить-то, - спохватилась боярыня Романова, и, высунувшись за дверь, прошептала
что-то.
Она опустилась на лавку, и, комкая край плата, неуверенно сказала: «А вы, Лизавета
Петровна, говорят, болели?»
-Болела, - легко согласилась Лиза, - да, милостью Божией оправилась». Она перекрестилась
и взглянула на дверь, - маленькая, стройная, девушка, с толстыми, белокурыми косами
вошла в горницу с деревянным подносом в руках.
-Сие дочка моя старшая, Марья, - сказала Ульяна Федоровна, расставляя на столе заедки и
кувшин с медом.
Девушка низко поклонилась, и Федор увидел, как она покраснела, - до нежной, украшенной
только простой ниткой жемчугов, шеи. «Хороша, - смешливо подумал мужчина, - ну да
говорил же я – Петька плохой не выберет».
Марья выскользнула за дверь и Федор, выпив, сказал: «Вот, что, Ульяна Федоровна, коли б
время другое, было, мы бы по-старинному поступили, как отцами нашими заповедовано, как
положено, разговор завели…»
-Сватать приехали, - испуганно подумала боярыня Романова. «Господи, да за кого? Уж не за
князя ли Пожарского? Тот-то, Минин, женат вроде бы, Татьяной у него жену зовут. Господи,
все с этой смутой перепуталось, но не стал бы Федор Петрович сватовством у простолюдина
