— С божьей помощью в конце осени.
— Я буду молиться за ваш успех.
Помолчав, Елизавета беззвучно прошептала: «Возвращайся, Ворон».
— Я вернусь, моя королева. Обещаю.
Часть третья
Москва, лето 1565
— Считай, — сказал Энтони Дженкинсон Питеру. — И заодно посмотри, не тухлое ли
подсунули, ты ведь в провизии разбираешься.
Товары на склад Английского двора поднимали с помощью отчаянно скрипевшего
веревочного блока. Петя высунулся в окно, теплый солнечный луч коснулся его щеки.
Неделю назад отзвенели колокола московских церквей к Троице и сразу погода повернулась
на жару. Уличная грязь подсохла, запели, зачирикали, защебетали птицы.
Воронцов-младший махнул рукой и блок заработал.
Петя поставил пометку возле «тетерева»
Птица, конечно, могла бы быть пожирней, а яйца посвежей, но в остальном с едой,
выделенной на содержание англичан, было все в порядке. Воронцов расписался под
грамотой о доставленной провизии и приложил печать Английской компании.
— Питер, — раздался из-за двери голос Дженкинсона. — Тут заминка насчет сукна, не
поможешь?
Когда они собрались за обедом, Энтони объявил: «Царь примет нас в Александровской
слободе на будущей неделе. До этого надо успеть послать подарки всем, в чьей поддержке
мы заинтересованы. В первую очередь этому царскому амаранту, Матвею Вельяминову».
— Его нет в Москве, — отозвался Петя. — Отправлял я подарки на Рождественку в его
усадьбу, оттуда прислали сказать, что Матвей сейчас с царем, тоже в Александровой
слободе. Так что возам я велел туда ехать.
— Хорошо. Теперь оружие. Нужно составить список того, что мы можем предложить русским.
Днем раньше Петя Воронцов оседлал коня и отправился на Рождественку. Забор, который
он помнил с детства, совсем не изменился, да и вообще ничего не изменилось, разве что
крышу новую поставили. Петя привстал в стременах, вытянул шею и увидел амбар в углу
двора. Где-то там, рядом со стеной, был похоронен Волчок.
Блестели в полуденном солнце окна верхних светелок. Вот и его, угловая, а рядом горница
Марьи, где он в последний раз видел умирающую сестру и мать. Вот поворот на Введенку,
разросшийся Пушкарский двор, мимо которого его, зареванного шестилетку, вела Федосья
Никитична и сквозь слезы утешала: «Петрушенька, дитятко, не убивайся ты так,
перемелется, мука будет».
В Колывани, в доме Клюге он почти каждую ночь просыпался, крича от страха и боли,
невыносимой боли в сердце. Ему снилась едва дышащая, мертвенно бледная сестра,
бьющийся в предсмертных судорогах щенок, крик отца «Дитя не трожьте!», мать, которая
подхватив Петю, отброшенного ногой Басманова, сказала окольничему, будто плюнула:
«Будь ты проклят!».
Герр Мартин тогда приходил к нему в комнату и читал псалмы из Библии. Петя прижимался
щекой к его руке и засыпал, убаюканный мягким голосом.
Я ведь так и не сказал ему, как я его люблю, горько подумал Петя, пришпоривая коня. Лишь
после смерти Клюге он понял, на что пошел этот немногословный человек — взять на себя
ответственность за чужого опального ребенка, вырастить его, выучить, вывести в люди, и
сидеть ночами у постели метавшегося в кошмарах мальчика, успокаивая его: «Ш-ш-ш,
Петер, ш-ш-ш, все хорошо, я здесь, я с тобой».
Петя тяжело вздохнул и повернул на Варварку к Английскому двору.
— Питер? Есть еще отец этого Матвея Вельяминова…
Юноша синеглазо взглянул на купца.
— Боярин Федор, да. На Воздвиженке сказывают, что он в подмосковной живет, стар, мол,
уже, в Александровскую слободу переезжать, седьмой десяток пошел, да и ранен он был
тяжело на войне Ливонской, ходит плохо.
— Царь к нему по-прежнему благоволит? Если нет, то и незачем из-за него в расход входить.
— Говорят, когда царь наезжает на Москву, он всегда Вельяминова навещает, — чуть
нахмурился Петя. — Федор Васильевич в битве при Терзене, когда войска Ордена были
наголову разбиты, царевым войском командовал. А при осаде Полоцка он лично царя Ивана
спас, там его и ранили тяжело, третий раз уже.
— Тогда надо, конечно, и ему подарки послать, — хмыкнул Дженкинсон. — Займешься,
Питер? Вы вроде знакомы были, как ты еще дитем здесь жил?
— Знакомы. Туда я могу и сам поехать, на Вельяминова можно во всем положиться, он
кремень, не откроет ни царю, ни сыну своему, что я его навещал.
— Ты в нем так уверен?
— Больше чем в себе. — Петя вдруг вспомнил, как Вельяминов сказывал им с Марфой
перед сном сказку про Ивана-царевича, как гладил по голове прижавшегося к нему мальчика
и тихо повторял: «На все Божья воля, Петруша, может, и свидимся еще». — Больше чем в
себе, — повторил Воронцов-младший и, замолчав, склонил голову, — читали
послеобеденную молитву.
