Петька вытер лицо рукавом рубашки, и, найдя руку Степана, взял ее в свои.
-Петька, а если…,- вдруг спросил его старший брат.
-Ты же видишь – я жив,- ответил Петя, глядя на сверкающую закатом реку. «Значит, он
молчал», - Степан увидел, как брат отворачивается, и положил руку ему на плечо.
«Пойдем», - вздохнул старший брат.
-Погоди еще немного, ладно? – попросил его Петя.
-Конечно, конечно, - Степан погладил его по голове и почувствовал как брат, чуть всхлипнув,
прижимается к нему.
Они долго сидели так – просто смотря на белую громаду собора на соседнем острове, под
высоким, медленно темнеющим небом Парижа.
Уже за столом Петя потер лицо руками, и потянулся за почтой. «Тебе, от Маши», -
перебросил он письмо старшему брату, и распечатал свое.
Из конверта выпал засушенный василек. «Это мы с детьми успели сорвать, когда я приехала
домой», - прочитал Петя и вдруг покраснел: «Ну, дальше неважно».
-Да говори уж, - усмехнулся Степан, не отрываясь от письма жены.
-Понесла Марфа-то, - младший брат покраснел еще сильнее.
-Да и Марья тоже, - Степан и сам почувствовал, что смутился. «Вовремя я тогда в июне к ней
заглянул, хоть и на одну ночь».
-А я тебе, Степа, давно говорил, что надо нам купить дом в деревне, - взглянул на него брат
невинными синими глазами и оба вдруг рассмеялись.
-Ладно, - сказал Степан, поднимаясь. «У меня тут еще одно дело есть, а потом я в Кале – и
поминай, как звали. В январе буду дома».
-Да и я не раньше, - Петя вдруг помрачнел. «Черт бы подрал, этого дона Хуана и его
амбиции».
Братья обнялись, и Степан спустился вниз, к перевозу на северный берег реки.
Он убедился в том, что адрес верен и позвонил. Домик был маленький – словно кукольный, с
изящным балконом, и служанка, открывшая ему дверь, была чистой и ухоженной.
-Я позову мадемуазель, - сказала она, присев.
В Париже он еще никого не брал, – этот дом ему порекомендовал надежный человек,
добавив: «Если тебя не смущает то, что она стоит примерно как хороший новый баркас».
Его не смущало. Деньги его вообще никогда не тревожили – семья была обеспечена на
поколения вперед, кое-что лежало в разных тайных местах, и золото, - он почувствовал в
пальцах тяжесть кошелька, - можно было тратить так, как он хотел.
Он опустился в дорогое бархатное кресло и подумал, что надо будет по возвращении в
Лондон пожертвовать на новое издание сборника проповедей – все больше и больше людей
уходили из церкви к ним, и хорошо было бы, если бы они смогли не только слушать слово
Божье, но и читать его.
-Месье, - раздался совсем рядом нежный голосок. Он поднял голову и улыбнулся – его
приятель, несомненно, знал, что ему надо. Она была совсем худой, молоденькой, - не
старше двадцати, и, если бы он встал, она бы даже не достала головой – белокурой, с чудно
уложенными косами, - до его плеча.
На платье, - сером, в цвет глаз, была волна кружев, призванная прикрыть то, что груди-то в
скромном декольте, - если вглядеться, - и не было. Так, что-то детское. Это было хорошо,
очень хорошо.
-Мадемуазель, - он поднялся, и девушка чуть отступила, - уж слишком он был высоким и
широкоплечим. Рядом с ним она и вправду казалась ребенком.
От него пахло солью и немного – пряностями, будто в комнату вместе с ним зашло
бескрайнее море и кружащий голову аромат корабельных трюмов.
У нее было достойное вино – он всегда любил Париж как раз за то, что здесь можно было со
вкусом выпить. Хотя на улице и был теплый сентябрь, камин все равно горел, и он,
потянувшись, отставив бокал, сказал: «А вам не жарко, мадемуазель?»
-Можно просто Жаннет, - сказала она, не поднимая золотистых, длинных ресниц.
-Жаннет, - хмыкнул он, и похлопал по ручке своего кресла. «Ну, иди сюда, моя прелесть».
Она тут же пристроилась рядом, и он вдруг подумал, что именно за это и ценит шлюх – они
всегда понимали его с полуслова.
-А что, Жаннет, - спросил он, чуть гладя ее по острому, еще девчачьему колену, -ты ведь
послушная девочка?».
-Очень, месье, - ответила она , зарумянившись, скосив глаза на его большую руку, что
медленно поднимала наверх тонкий, пышный шелк ее юбок.
-Это хорошо, - сказал он, почувствовав под пальцами влагу и, лениво улыбнувшись, провел
этими пальцами по ее губам. Она поцеловала их – один за другим, и, так же, не поднимая
глаз, сказала: «Все, что хочет месье».
Он взял ее за подбородок и приник к ее губам – долго и глубоко.
-Месье хочет многого, но начнет с простых вещей, - он властно толкнул ее вниз, на колени,
перед креслом, и закрыл глаза.
Когда он ушел, она протянула руку и сгребла с простыни деньги – напоследок он осыпал ее
монетами, всю, с головы до ног, и взял, - она уже потеряла счет тому, в какой раз, - прямо
так – среди тусклого сияния золота.
Она, расширив ноздри, вдохнула запах, стоявший в опочивальне. Пахло солью и потом,
металлом, кровью и еще – чем-то теплым, кружащим голову. Поднявшись с постели,
перешагнув через разорванный шелк платья, девушка распахнула ставни, впустив в комнату
свежий, сладкий воздух осени.
Пролог
Берген, ноябрь 1577 года
Степан поежился и подбросил дров в камин. За окном завывала метель, и он внезапно
