существ. Рядом стояла латинская грамматика, Марфа сначала подумала, что это та же
книга, по которой она училась сама, но здесь задания были сложнее, а поля пестрили
пометками. Чья-то детская рука писала спряжения глаголов и подчеркивала непонятные
места.
На поставце стояла совсем уж невозможная вещь — круглый шар на деревянной подставке.
На нем были наклеены карты. Их Марфа уже видела и могла показать, где Москва, где
Новгород, где запад и восток. Но этот шар крутился, и девочка застыла, восхищенно глядя,
как под ее пальцем вращается маленькая Земля. Аккуратно прижав к себе диковину, она
заторопилась к взрослым.
— Что сие есть?
— Сие есть глобус, дитя. Он показывает нам дальние страны и великие моря, — степенно
ответил дед.
— А почему он крутится?
— Потому что Земля наша крутится вокруг своей оси, так и глобус, — сказала мать. — А
теперь причешись, вымой руки и приходи за стол.
За обедом Марфа ела молча и быстро. Кормили здесь просто, но очень вкусно. Свободной
рукой она исподтишка вертела глобус, стоящий рядом на лавке.
Герр Клюге проводил Марфу до крыльца. Феодосия стояла у ворот и разговаривала с женой
Иоганна, толстой и веселой фрау Матильдой. Девочка уже знала, что фрау Матильда ждет
ребенка и что он сейчас в животе у фрау Матильды. Потом ребенок появится на свет, и она
похудеет.
Ключница Ульяна по секрету рассказала девочке, что в ту ночь, когда Марфа появилась на
свет, была страшная гроза: «И одна молния ударила прямо в мыльню, где была боярыня.
Начался пожар, мы ужо думали, что конец и тебе, и боярыне пришел, но тут батюшка твой
вернулся и перенес матушку на руках прямо в терем. Там ты и родилась».
Марфа потом несколько дней бегала посмотреть на след молнии, старую мыльню сломали,
на ее месте выросла высокая трава, и только небольшой выгоревший участок напоминал о
ночи ее рождения.
Вот уже месяц Марфа Вельяминова училась. Историю и латынь ей преподавала мать,
греческий и математику — дед Никита, а заниматься родной речью, законом Божием и
пением она ходила в собор Святой Софии к строгому писцу Демиду и смешливому молодому
батюшке Филиппу.
Совсем недавно в ее жизни появился герр Иоганн Клюге, он взялся обучать ее немецкому и
географии. Сам он родом он был из Колывани, а жена его родилась и выросла в Новгороде,
в старой ганзейской семье.
Девочку ее захватила и понесла городская улица. Она вертелась во все стороны,
разглядывая прохожих, дома, купола церквей, стаи птиц над головой.
— Зайдем-ка сюда, — мать приотворила ворота небольшого домика. В Новгороде дверей не
запирали.
Их встретила сухонькая старушка с непокрытой по-домашнему головой. Звали ее Ефросинья
Михайловна. Марфа ходила к ней два раза в неделю учиться варить настои, делать мази и
перевязывать раны.
Ей дали крепкое сладкое яблоко и усадили за стол. Она достала немецкую тетрадь и стала
перечитывать записанные в прошлый урок фразы.
— Ну, что, Феодосия, думаешь?
— Так, Ефросинья Михайловна, все по-вашему вышло. Отекает она сильно, бедная, я на
ноги ее посмотрела, прям стволы древесные, жалуется, что голова болит, в жар бросает и
мушки перед глазами. Все, как мы и говорили. Когда ей срок-то?
— Да хоть бы недельки две, а лучше три еще походить. Но боязно мне, — я таких много
перевидала, — если судороги начнутся, не выживет ни мать, ни дитя. Я ей велела лежать,
сколько можно, и чтобы в горнице было темно и прохладно. Воду пьет она?
— Пьет. Я ей сборы дала, один от отеков, другой от головной боли. А по-хорошему, ей бы
травок дать, чтобы схватки начались.
— Давай неделю погодим еще, а там решим, — промолвила Ефросинья. — Дитя ведь жалко,
первое все же. Я ее мужу велела, буде хоть один пальчик у нее дернется или глаз мигнет,
сразу чтоб за мной посылали.
— Матушка, — спросила Марфа, когда они возвращались домой, — что, фрау Матильда
сильно болеет?
— Сейчас сильно, но как родит, так и не вспомнит, что болела. Главное, чтоб родила, и чтоб
дитя здоровое было.
— А Ефросинья Михайловна, она и повивальная бабка тоже?
— А то, она меня еще принимала.
— Сколько ж ей лет? — ахнула Марфа.
— Да уж к семидесяти.
— Мам, а ты свою маменьку помнишь?
— Нет почти, Марфуша, мне ж всего четыре годика было. Твой дедушка был в свейской
земле, а мы летом поехали на Ладогу, в наши вотчины, вышли в озеро, а там поднялся
шторм, лодьи на камни понесло. Матушка меня к себе привязала и прыгнула в воду.
Доплыла до берега, а назавтра у нее горячка началась, так она и отошла.
Марфа затихла, но ненадолго.
— Я плавать умею. Это ты меня научила?
— И я, и батюшка твой. Как ты еще дитем была, он тебя отнесет к Москве-реке и давай
окунать в воду. Так ты и поплыла, а потом уже я тебя учила.
Феодосию вдруг пронзила почти нестерпимая тоска по мужу, хоть бросай все и езжай в этот
Орешек. Да ведь нельзя, война еще начнется.
— А батюшка скоро приедет?
— А вот как закончит свои дела, так и приедет. Скорей бы уже.
Никита Судаков ждал дочь в крестовой горнице. Она отослала Марфу в светелку и
протянула ему переданное Иоганном Клюге письмо из Колывани. Судаков, едва пробежав
его глазами, свернул листок и внимательно посмотрел на дочь.
— Будет война. Вот, сама почитай.
