И я вдруг понимаю.
Ах вы суки.
Лично вы. Ты и Тереза. Потому что только вы могли подать такую идею, чтобы утопить меня, чтобы заткнуть мне рот и обесценить мою работу. Вы двое единственные, кто стоит надо мной и с кем я работаю. Вы — бутылочное горлышко, в котором я застряла. Только тебя никогда нет, тебе плевать на все, кроме мельтешения вокруг клиента, а Тереза — вредная дура, которая решила пройтись по мне так же, как когда-то прошлась по тебе, накапав на тебя Стиву. Не знаю, что вы наболтали на круглом столе, но не нашлось ни одного человека, кто бы мог выступить против вас и сказать хоть что-то в мою защиту. Ни единого человека на моей стороне, кто бы сказал, как мы втроем с Томом и Рикой вытянули на себе первые отчеты, пока Тереза уходила домой в пять, а тебя вообще тут не было. И никто не помогал нам, а только кидал новые и новые задачи.
Но у меня вдруг опускаются руки. И внутри все падает, не остается ни ярости, ни обиды, ни злости, ни возмущения. Никаких эмоций не остается. Одна большая пустота, тщетность и бессмысленность усилий, слов, дел. Все будет именно так здесь. Ты хотела выступить против? Получай за это.
Программа «По улучшению работы сотрудников» предназначена для самых плохих сотрудников. Последний шанс перед увольнением, впрочем, если делается официально. Для меня она неформальна. «Никто об этом не будет знать». Я в шоке и даже не понимаю, что они не имеют права и я могла бы сама направить жалобу в кадры за применение ко мне такой программы без достаточных оснований, без основательного разбора и выслушивания мнения вовлеченных сторон. Оснований нет. Просто Марк и Тереза решили и сделали. Им так захотелось — поставить меня на место. Я не знаю, что мне делать. Мне кажется, что в такой ситуации делать ничего не остается. Разве только признать полное поражение в моей неумелой попытке быть собой в этой системе.
Уволиться и завершить этот неудачный эксперимент.
Мы со Стивом сидим напротив друг друга в переговорной. Я сама ему написала и сказала, что мне нужна встреча. И переговорную забронировала сама. На партнерском этаже, чтобы нас никто не видел. На стене напротив двери висит картина с каким-то абстрактным изображением: желтое, красное и розовое растекается на белом фоне. Контора очень гордится оригиналами картин известных художников. Не удивлюсь, если это вдруг окажется Малевичем или Жоаном Миро, хотя нет, было бы слишком круто.
Стив смотрит на меня ровно, выжидая, а я вдруг теряюсь и снова думаю о том, что, возможно, я неправильно поняла. И он вовсе не похож на уставшего детектива, а то, что я принимала за исчерпанность и утомленность, на самом деле нечто противоположное — отстраненность и непогруженность в происходящее. А может, нежелание погружаться.
Я отгоняю эти ощущения. Он сам мне говорил, чтобы я обращалась, если мне нужна будет помощь. Вот как раз тот случай. Если кто-то и может мне сейчас помочь, то только он.
Я рассказываю ему чуть сбивчиво, волнуясь. Я подготовилась заранее, продумала, что скажу, что так нельзя, что я не понимаю, на каком основании мне поставили такие оценки. Я почти одна тянула весть операционный процесс. Только Рика у меня была и Том помогал. При этом меня постоянно перекидывали на чужие задачи, но я не отказывалась… И хотя я старюсь придерживаться намеченных тезисов, но эмоции так и норовят выплеснуться. В памяти всплывают постоянные запросы Терезы о шаблонах писем, больше похожие на издевательства, то, как она подставила меня в начале перед Итоном — мелочь вроде бы, но ядовитая, и миллион других мелочей, которые я уже было забыла, но вот они снова напоминают о себе. И чем больше я говорю, тем больше вспоминаю новых и новых подробностей: с Терезой невозможно работать, Марк за полгода пообщался со мной только один раз — поставил галочку и был таков. В носу начинает щипать, и на глаза наворачиваются слезы. Я чувствую, что я сейчас расплачусь, как Рика. Этого еще не хватало! Если держать глаза широко открытыми, то слезы останутся в глазах, не потекут и, надеюсь я, как-то успеют высохнуть. Надо только успеть их промокнуть, пока они еще там. Но нечем. Сумка осталась на другом этаже, а в переговорной только карандаши и блокноты да пустые стаканы и бутылки воды на маленьком столике у стены.
Мне не удается их удержать. Как вода, прорвавшая плотину, соленый ручей, не удержавшись на ресницах, выливается за пределы глаза, течет по ложбинке вдоль носа. Ну, черт… Я вытираю его пальцами — теперь уже можно не париться, и следом течет еще один ручеек.
Не знаю, что там думает Стив — кажется, ему очень неловко от происходящего, но в лице он не меняется.
Я пытаюсь продолжить говорить, но понимаю, что вместо нормальной речи все теперь идет через всхлипывания, как будто вместе с проломанной плотиной век в горле тоже что-то надламывается, и голос теряет свою силу и устойчивость.
— Я понимаю, что с Терезой может быть иногда сложно. Я несколько раз уже слышал подобные отзывы от других людей, — произносит он, словно осторожно подбирая каждое слово, и замолкает.
