А вон лысый, вечно под пивом, престарелый скинхед с питбулем. В последние дни жарко, и он в шортах без майки. Торс у него ссохшийся и прокачанный, на руках и ногах — татуировки. Он постоянно ведет беседы с питбулем, ругается и орет. Питбуль убегает и подолгу не подходит, пока престарелый скинхед требует, чтобы тот вернулся. А он ни в какую. Тогда скинхед начинает разговаривать с пространством, что-то ему объясняя, возмущаясь. Питбуль усаживается на газоне и грызет кору на дереве. Скинхед умоляет его, чтобы тот вернулся, признается в любви, обещает, что больше никогда пальцем его не тронет… Питбуль всегда возвращается. Хозяин сажает его на ошейник, поучает, втолковывает что-то, теребит за ухом, а потом снова отпускает.
Сегодня по пути с работы я опять столкнулась с ними. Питбуль семенил за скинхедом, потряхивал необрезанными ушами. Я на секунду встретилась с псом взглядом: в глазах — смирение и понимание. Более человеческий и осмысленный взгляд, чем у хозяина.
Также в моем районе живет фантастический африканец. Я периодически вижу его на улице или сталкиваюсь в автобусе. Он очень массивный и не особо молодой. Лысый, с крупным черепом и грубыми чертами лица. Он ходит в суровых мужских джинсах и куртках, но на ногах у него женские сапожки на кокетливом каблучке, в волосатых руках — блестящий ридикюль, круглые золотые серьги — в ушах. Каждый раз, когда я его вижу, не могу отвести глаз. Интересно, пользуется ли он тенями и помадой.
А как-то раз мимо моего дома под громкую музыку «It’s Raining Men» проехало порядка ста голых велосипедистов.[6]
Жизнь моя — непрекращающееся вчера, сегодня и завтра в одной точке. Я смотрю за окно, как садится солнце, ездят туда-сюда электрички, подходят и отходят автобусы, пикируют в небе птицы, мурлыкают во дворе коты, соседка подметает дворик — и понимаю, что вечность уже наступила, и больше ничего не будет. Все, что было, есть и может когда-либо случиться, уже находится здесь, в этой минуте. Я просто живу и не знаю, что дальше и будет ли еще что-нибудь, где-нибудь, когда-нибудь. А солнце между тем катится вниз по горизонту, все ближе и ближе к кромке леса, по пути освещая слепящими бликами окна домов.
Марк теперь встречается со мной каждую неделю, как по часам. Мы обсуждаем, как прошла неделя и где я смогла улучшить свои плохие показатели. Он сделал табличку («это все неформально, чтобы помочь тебе»), где подробно прописал претензии в первой колонке, а потом еще шесть колонок, где каждую неделю я и мой менеджер (пока Терезы нет — это Дейв) должны детально прописывать свои впечатления о моем «прогрессе».
Я чувствую себя униженно. Словно меня опозорили на весь свет. И это продолжается.
Марку, похоже, нравится видеть меня в поверженной роли. Покорной, смиренной. Я горделиво смиряюсь. Подыгрываю и тихо его ненавижу.
Ближе к концу срока нашей «программы по моему перевоспитанию» он перестает упиваться, а я перестаю осатанело смиряться и ненавидеть его. Тереза в отпуске, а Дейв из раза в раз констатирует, что дела у меня идут хорошо. Дейву можно доверять. В отличие от меня. Он англичанин, а я всего-то какая-то русская девушка с прибабахом. А от этих русских непонятно чего ожидать…
По Марку видно, что он понимает, что я не психованная, не безответственная, какой он считал меня («твое поведение… инфантильное, как у подростка!»). Я же с удивлением обнаруживаю, что он может быть довольно милым, смешным и неколючим. Марк одновременно и бесит меня, и нравится мне. Я не знаю, как он умудряется совмещать в себе это единство и борьбу противоположностей.
Пока я ловлю себя на том, что иногда хочется с ним усесться где-то в приятном месте и трепаться обо всем на свете, слушать, как он безостановочно шутит и заговорщически посмеиваться над особенно бредовыми ситуациями в команде и слишком серьезным отношением ко всему. В другие же дни он кажется надменным говнюком, и хочется послать его подальше, противоречить каждому слову. То он интриган и лицемер, который убегает от проблем и что-то там шурует, когда ты не видишь, а то — единственный на самом деле вменяемый человек в высшем менеджменте нашего отдела, главный миротворец и тот, кто может поставить на место кого надо и выправить то, что мы нагородили, пока его не было.
Когда Тереза уходит в отпуск, атмосфера в офисе меняется практически мгновенно. В один миг мы словно превращаемся в других людей. Вдруг легче дышать. Работы не меньше, но она становится просто работой, и офис перестает напоминать отделение психбольницы. Правда, к тому моменту у меня уже совсем нет сил, но хотя бы ничего нового не валится на голову.
Место Терезы временно занимает Дейв.
Это основательный и спокойный английский мужчина с широкой поступью.
Неожиданно вдруг начинает сдуваться Ксавье. Потому как — о черт! — его чары на условного Ричарда Львиное Сердце никак не действуют. Сначала я ничего не замечаю, конечно же, но Рика хлопает ресницами и произносит одними губами: «Что-то Ксавье загрустил».
