— Я у Каминских уже завтракал, в меня больше ничего не влезет.
— Ох, ну смотри, до вечера далеко ещё… Господи, ну как ты держишь!
Это мама обращалась к Гедвике. Ей, бедняжке, вручили несколько завернутых коробочек, и она пыталась их разместить в руках поудобнее, что-то прижимала локтем, что-то подбородком.
— Валери, возьмите свёрток у барышни, она сейчас все уронит…
— Мам, давай, я вам помогу? — но она в ответ качнула головой.
— Марек, иди к себе, не мешай, столько ещё дел… Ой, что это было, не звонок?
Но это ветер свистел за окном. Мама вздохнула разочарованно:
— Вот, парикмахер запаздывает, при такой-то погоде. Нет никакого покоя в этом доме!
И они пошли наверх, отец — на кухню, а я подумал-подумал и направился к деду, пока про меня все забыли. В столовой звенели посудой — ставили приборы для вечерней трапезы. Каминские на Рождество переносят столы в большое помещение, к ёлке. У нас почти нет мужчин-слуг, поэтому мы обедаем, как обычно, а потом идём праздновать в зал. Только однажды там и ели, два года назад, когда у отца был юбилей и на званый вечер пригласили много важных гостей из министерства. Тогда там было все обставлено по-парадному, меня и не пустили толком ничего посмотреть, где-то в середине приема разрешили зайти в зал и поздороваться (как будто я хотел). Запомнились столы, белые скатерти, блюда и букеты цветов, а люди были гораздо менее интересны — лысые дяденьки во фраках. Они жевали, говорили между собой, на меня почти не обратили внимания, только отец, потирая руки, сказал:
— Вот, господа, мой наследник.
Они жевать перестали, уставились на меня, а потом снова задвигали челюстями. Потом, уже после приема, отец заявил:
— Привыкай! Ты ведь будешь дипломатом, это лучший выбор для тебя, и такие приемы нужно посещать постоянно.
Вот тогда я и решил, что лучше умереть, чем быть дипломатом.
Дед был один. Он разложил на столе альбомы с фотографиями, какими-то бумагами, газетными вырезками и изучал их.
— Ну что ты? — спросил он, не поворачиваясь. — Ждёшь праздник?
— Я не очень, больше Катя. Я для праздника уже взрослый.
Дед не улыбнулся. Он всё-таки молодец.
— Такой уж день суматошный. И в моем детстве так было, дружок, и в твоём. Все быстрей и веселей, когда сам готовишься, а не когда ждёшь. Помню, Северу в твоём возрасте я всегда предлагал развешивать гирлянды.
— А, так это ты ему напомнил?
Вот так, я думал, что отец сам сообразил, обычно он брюзжал, что украшение дома — обязанность прислуги, а он и так работает, как вол, а дети должны учиться. Но ладно! Какая разница, почему он не ворчал недовольно, а нормально готовился к празднику.
— Напомнил про что?
— Про гирлянды… А что ты смотришь? А, родословную!
Дед говорил, что составлением родословной увлекался с юности, когда был студентом, выискивал с товарищами дальних родственников каких-то там королей, а потом переключился на собственных предков. И у него получилось составить очень даже длинное фамильное древо, я, если честно, не совсем понимаю, зачем, но держу свои мысли при себе. Пару раз сказал вслух, дед возмутился:
— Марек, человек, который не знает историю, отрывается от корней. Вот тебе интересны всякие полководцы прошлого, а собственная семья нет? Неужели у тебя никогда не возникало вопроса, кем был, что делал твоей прямой предок много лет назад? Эти люди ушли в прошлое, но они определяют, как мы живём сейчас. Это даже неграмотные рыбаки с южных островов понимают — многие из них знают свою родословную в подробностях до пятидесяти-шестидесяти поколений, вплоть до случаев из жизни! А у них даже письменности нет.
Я заглянул в альбом. Сверху лежал пожелтевший от времени, с виду очень ветхий газетный снимок человека в военной форме с невероятно грустными глазами. Вот даже тусклая краска и скверная печать не мешала увидеть, какими они были грустными. А то я бы этим снимком не заинтересовался, ну лежит и лежит.
— Это тоже предок?
— Очень дальний, — сказал дед, аккуратно расправляя страницу. — Мне это фото принес в госпиталь старый друг. Жил в двадцатом веке. Немец, Фридрих Браун, несостоявшийся космический путешественник.
Я ушам своим не поверил.
— Какой-какой? Космический?
— Это авантюра была, — сказал дед, слегка поморщившись. — Некий шотландский астроном высчитал, что на той стороне Луны возможна жизнь, увлек своей идеей несколько таких же безумцев, создал снаряд, на котором можно было улететь, но нельзя вернуться… Браун вовремя передумал, судя по его воспоминаниям, его заставило сделать это немецкое правительство. Впрочем, иначе мы бы с тобой тут не разговаривали.
— А остальные? Улетели?
— Улетели, — дед теперь говорил с явной неохотой. — Но они погибли, глупо и безумно. Вроде как один из этих чудаков сумел отправить с Луны свой дневник, но я думаю, это чья-то шутка или подделка.
— А если не подделка? Дедушка! А если не подделка, ты что, и об этом молчат?
