— Маленькая моя, только шестой час… — мамины слова были прерваны звонком в дверь. Катержинка заверещала:
— Гвяздор!
Мама тоже вскрикнула:
— Парикмахер! Наконец-то! Марек, иди переоденься. И малышку тоже можно нарядить, дети измучились, надо начинать, наверное…
Я ушел в свою комнату и там уже сообразил, что я идиот. Я ничего не приготовил для деда. Все эти вырезанные фигурки и поклейки из бумаги ему не были интересны никогда, он так и говорил, что не собирается вымучивать внимание. Но раз я отказался от кольта, я мог бы ему купить старую книгу или древнюю монетку. Или марку.
Ага, и мне пришлось бы опять унижаться перед Юлькой, а я же поклялся дела с ним не иметь. Ладно, я честно признаюсь, что подарка у меня нет, а за каникулы обойду в Варшаве все лавки, я уже и один могу ходить.
Или с Гедвикой, если она захочет, конечно. Потому что её пальто не годится для катка, а в прокат что-то лёгкое и удобное взять нельзя. Ничего, старая Варшава тоже хороша, если по ней гулять. Она бы могла смотреть на старинные дома и сочинять свои сказки…
Слышно было, что все собирались в столовой, и я пошел к деду, по пути размышляя, что же подарят мне самому. Все же плохо это, когда у тебя есть все, а то, что ты хочешь, для тебя недоступно. И это даже не кольт…
У деда был старик Анджей (дед называл его своим денщиком, хотя по правилам он считался лакеем, конечно). Анджей ему всегда помогает пересаживаться с коляски на кровать, в машину, переодеваться, бриться, и сейчас готовил его к праздничному вечеру. Удивительно услужливый и незаметный человек! Я даже не помню, какой у него голос. А ведь слово «денщик» имеет отношение к военным, похоже, дед в юности тоже был ястребом!
— Дедушка, ты готов? Можно, я тебя отвезу?
В принципе, коляска у него самодвижущаяся, но летом мы уже так гуляли по саду — я вез коляску, и мы разговаривали. Мама назвала это «возвращением старого долга» — мол, меня тоже когда-то в коляске катали. Я думаю, это глупости, просто хорошо идти рядом с дедом и говорить о таких вещах, в которых приятели ничего не понимают.
В столовой собрались все. Отец стоял в центре, под большими часами, на груди у него красовались две многолучевых звезды с алыми ленточками. Точно! Ему дали второй орден! Вот почему он в настроении. Мама остановилась рядом, я вспомнил, что обычно про них говорят — красивая пара, и мысленно согласился, что это так. Хотя отец и старый уже, ему за пятьдесят…
Зато мама была похожа на принцессу, вот как в сказке, когда красавице сшили платье, похожее на звёздную ночь, а она сказала: «Лейся свет впереди, тьма стелись позади»… э-э-э, не слишком хорошо я помню эту сказку… Но платье было необыкновенное, темно-синее, сияющее, словно Млечный путь, а волосы — похожи на золотое облако. Даже Катержинка к маме не кинулась, а почтительно рассматривала издали. Может, она ещё и боялась помять свой пышный белый наряд. Катержинка была в нем как фея, только палочки не хватало. А у меня был просто сюртучок, который я мечтал снять и никогда больше не носить такую дурацкую одежду… Но где же Гедвика? Наверное, на ней опять перешитое платье?
Отец произнес речь. Такую же, как произносил каждый год — что наступил новый праздник, что мы достигли успехов, что он любит свою семью и домочадцев. Я всегда слушал это вполуха, а сейчас тем более. Отец раздал всем облатки, мы с ним сразу поделились кусочками, потом я обменялся с мамой.
— Марек, Марек! — заверещала Катержинка. Она свою облатку уже ополовинила, я отщипнул кусочек и подошёл к деду. Потом нашел старого Богдана, стоявшего в углу, спохватился было:
— Ох, дядя Богдан, а вам ваша вера позволяет?
— Да бог с вами, — улыбнулся он. — Просто милый обычай… Спасибо, что уважили старика. Дай вам боже всего!
Я увернулся от Валери (она с приветливым лицом пропела: «Поздравляю, молодой пан!») и поменялся кусочком облатки со старой Мартой.
Началась торжественная трапеза. Гедвики нигде не было видно. Что такое? Может, она заболела?
— Мам?
— Марек, потом, — она подняла бокал. С тонкого запястья свисала золотая цепочка.
— А подарки? — звонко спросила Катержинка.
— Потерпи, детка! Марек, что ты вертишься?
— Я не верчусь, — сказал я и обжёгся грибным супом. Место деда было довольно далеко от меня, рядом с отцом. Они беседовали вполголоса. Что ж, они ведь тоже родные, им есть о чем поговорить.
Гедвики не было. Наказали ее, что ли? Сегодня, когда у меня весь день с утра нормальный папа?
— А подарки?
— Катя, потерпи.
Всё-таки плохо быть самому себе не хозяином — наши слуги не могут пойти и отмечать Рождество, пока не отпразднуем мы. А я не могу встать из-за стола и пойти по своим делам. И тарелку просто так отставить нехорошо. Хотя Марта права, селёдка в сметане — гадость…
А если бы я тогда пошел на вечеринку и Гедвику пригласил? Хотя приятели бы потом дразнились: мол, влюбился. И не влюбился я. Просто Гедвика хорошая. Но она бы не пошла. Она на меня обиделась, а за что, так и не сказала. Но сегодня же праздник! И у меня хорошие новости.
— А подарки? — спросила Катержинка, перемазавшись сметаной.
