…о любви (сборник) полностью

Если бы ты еще любил дальние пешие прогулки и классическую музыку… А то от этих твоих Цеппелинов у нас уже колонки практически развалились. От гула так расперло динамики, что с них уже начинает свисать сморщенная обивка. Моего любимого Гленна Гульда ты называешь мутантом. Но как ты, оглушенный роком, можешь по достоинству оценить человека? А впрочем, может, ты и прав и Гульд на самом деле мутант. Его туше оставит в истории человечества такой же след, как и сделанный на африканской грязи много миллионов лет тому назад отпечаток ступни Люси, этой нашей едва вставшей на ноги праматери. А точнее – прамамулечки, потому что росту в ней было метр с небольшим. Она была чуть выше Гульда, сгорбленного на скрипучем стульчике для игры на фортепиано. Я могу его слушать всегда и везде: в машине, в ванной, утром и на сон грядущий. Ты подсовываешь свои любимые хиты. К согласию мы приходим только по Питеру Габриэлю. Тогда рычажок громкости не сдвигается ни вниз, ни вверх. С аптекарской точностью он отмечает середину шкалы и каждой нашей ссоры, компромисс между «Довольно! Хватит!» и «То, что надо!».

Но теперь на путешествия мне тебя, наверное, не удастся сагитировать. «Зачем нам ходить по горам, если мы и так каждый раз достигаем пика?» Твоя бесцеремонность смешна. «Ну что, нырнем?» – спрашиваешь ты и тянешь меня в постель, в позицию 69, напоминающую прыжок головой вниз в кого-то, как в зыбкую стихию. Ты выныриваешь, и в твоих глазах слезы. Зрачки меньше булавочных головок прикалывают тебя к размытому фону, и тогда я отклеиваюсь… И снова сентябрь, месяц эротических воспоминаний. О нашей первой ночи, проведенной вместе. Мы тогда прикрывались больничным одеяльцем, которое ты притащил с работы. Желтая байка, проштемпелеванная синим знаком дышащей на ладан шведской службы здравоохранения. Психам, и тем удавалось сбежать из твоего недофинансируемого отделения. В конце концов убежал и ты. На корабле дураков, потому что только дураки возвращаются в Польшу. Через Балтийское море, обратно, ко мне. После двадцати лет заморского спокойствия, лоботомии счастья, ты позволил обычной тробайритц обмануть себя. Подвести по ниточке слов к порогу моего домика с садиком. Тробайритц (трубадурка) – слово с лангедокского, от “trobare” – находить, подбирать пару. А по-нашему – трубадур. То есть такой человек, который может найти соответствующие слова, подобрать их к любви. Лангедокские женщины в XII веке имели исключительные права. Они могли слагать песни о любви, говорить и писать о ней без тени стыда на лице. У них не было права на собственность, но собой они могли распоряжаться вполне. А это больше, чем то, что сегодня есть у многих из нас, опутанных условностями, загнанных в рамки приличий или безысходности. Может, оно и к лучшему, когда жена президента показывает по телевидению, как правильно надо есть безе. Наверняка ты сейчас отложишь мое письмо и скажешь, что меня понесло на окольные пути ассоциаций, на сладкое бездорожье Эдварда Стахуры. Вот он – настоящий трубадур, не хуже французских. Сумел обратиться с любовной поэмой к обычной веточке яблони.