И мне думается, что виновата в этом не моя изменчивая впечатлительность читателя, а скорее меняющаяся физиономия автора. А в игре этой физиономии — всегда той же и каждый раз новой — я улавливаю странные черты. Сложности впечатления отвечает отсутствие единства в самом писателе: художник-психолог сражается в смертельном поединке с мыслителем-пророком; этот последний проклинает всю деятельность первого; Толстой-Савонарола с презрением отвернулся от Толстого — творца «Анны Карениной». С другой стороны внимательный наблюдатель легко заметит, что под художественным узором первых романов уже пробивается родник позднейших этических взглядов, который со временем разольется широкою рекой. Словом, одновременно обнаруживается и родственная близость, и резкий контраст юной и зрелой эпохи, художественных и философских созданий. Идейные линии то слишком прямы, то слишком извилисты, то бегут параллельно, то перекрещиваются, то одна пропадает под другой, уничтоженная победным противоречием, то выступает из под нее при новом непоследовательном скачке мысли: достаточно поводов для смешанных чувств, вызываемых Толстым, восклицаний согласия сменяющихся и энергическими протестами неудовольствия.
Воистину, радикал Берне, рассерженный на Гете за то, что великий „Олимпийский эгоист" не обладал ни капелькой детской наивности, не мог бы сделать этого упрека Толстому. Для своей формулы, обращенной против Гете, в натуре «великого писателя земли русской» он нашел бы сильное подтверждение. «Гений подобен ребенку» — этот рискованный тезис Берне, хотя для нас и не послужит аргументом против гениальности Гете, все-же объяснит и защитит в наших глазах гениальную натуру Толстого. В нем, действительно сплелись, неразрывно черты проницательности и духовной мощи с слепотою и почти детской наивностью. Иногда эта наивность столь велика, что кажется старческим впадением в детство. Но в тот самый момент, когда поставлен этот диагноз, со следующей страницы сверкнет молния гениальной мысли — и только что произнесенный приговор при свете ее оказывается безмерною дерзостью.
Пушкин в известном стихотворении сравнил Байрона с океаном:
Толстого можно бы сравнить с лесом. Громадный, девственный лес! В нем растут могучие деревья, вековыми корнями глубоко взрывающие грудь матери-земли. Здесь царствует торжественная тишина. Но вдруг прерывает ее мощное королевское рычание льва. Среди роскошной и густой листвы стремительно проносится свежий здоровый порыв ветра. Встречаются чащи, сквозь которые пробираться можно лишь медленно, с огромным трудом, исцарапавши руки и лицо о колючие тернии. Иногда упрешься в чащу, которая стоит стеной и не пускает вперед. Напрасно нас привели сюда: лесная глубь влечет неудержимо, но не туда дорога человеку. Быть может, там лежит сокрытый клад, растет чудодейственный папоротник: мысль предчувствует их, но человек не доберется туда. Только руки и ноги в напрасных попытках изранятся и истекут кровью. А там... смотрите, трясина: в ней и погибнуть не мудрено. Да! легко заблудиться в этом лесу. К счастью, на повороте раздвигаются деревья, на вид сплоченные; в ином месте идешь свободно и на мягкой моховой постели находишь блаженный отдых. А там, смотри, сквозь просветы зеленой листвы взор замечает величественный купол неба с золотыми глазами звезд. Они ярко светят в вышине, укрепляют надежду и указывают дорогу путнику.