А вот другой факт, еще более красноречивый. Основывающийся на Евангелии Толстой во взглядах на Новый Завет весьма близок ни более ни менее, как к Ренану. Он подвергает Евангелие исторической критике, тут и там подсматривает следы человеческих рук, испортивших, по его мнению, затемнивших первоначальную мысль, на основании личных смелых догадок, изменяет евангельские тексты, обрезывает, отбрасывает, уничтожает целые фразы и страницы. Кто проник в лабораторию толстовского духа, тот знает, что этот пламенный поклонник слова Христа и во взглядах на Даровавшего нам Евангелие ближе к Ренану, чем к правоверным теологам. Попытка исправлять Евангелие, далека от веры в Откровение.
Но да не подумает читатель, что мы намерены вступить на обвинительно-следственный путь, на который увлекла Мережковского себялюбивая рисовка. Трудно поддерживать его обвинения против писателя, который в железнодорожной катастрофе, сметающей сотни жизней, усматривает не детерминистическое последствие механических причин, а доказательство разумной благости, пресекающей жизнь «в соответственный момент». Какая громадная разница с семилетним Гете, потрясенным вестью о лиссабонском землетрясении и вопрошающим: «почему же добрые погибли вместе с худыми?» — вопрос, предвещающий позднейшего пантеиста!
Нет! Толстой — теист. Мы не перечим. Мы хотели лишь заметить, что у него религиозная пружина не обладает предполагаемою крепостью, что по временам она ослабевает и растягивается, и, прежде всего, что она не играет у него обычной роли — регулятора. «Добро» у Толстого не связано с откровением, не вытекает из религиозных источников, лишено мистической подкладки.
Тут навязывается вопрос: чем же мотивирует «добро» русский мыслитель? Ведь рассуждает же он о нем в многочисленных трактатах. Подтверждает потребность добра аргументами разума. Совершенно верно! Но если вникнуть в характер его доводов и исследований, то окажется, насколько он стихийный моралист, пророк-энтузиаст, на столько же мало истинный философ и ученый!
Удивительное дело!.. встревоженные всеобщим ослаблением религиозности ученые современной позитивной эпохи бросились путем индукции и дедукции искать основ нравственности, дабы поддержать потрясенное до фундаментов здание морали; усилиями пытливой и благородной мысли они создали целую науку — этику, желая разъяснить, определить, формулировать добро, указать его источники и эволюционные пути... И что-же? — для величайшего моралиста нашего времени, Толстого, затронутые этими учеными вопросы почти не существуют или разрешаются просто, скоро и ясно. Его не смущает относительность добра, различия этических понятий под разными географическими широтами, в разные эпохи. Он скользит мимо сомнений научной мысли, быстро проходит над тяжелыми вопросами о том, возможно ли вывести нравственность из полезности? в каком отношении она находится к счастию — причины или следствия? почему при опасности, угрожающей гибелью А и Б, для каждого из них правомернее спасать другого, нежели себя самого? насколько законен эгоизм?.. Для него все это софизмы, ненужный научный балласт. Странный теоретик добра без теории, мыслитель без философии, мистик, для которого все ясно, который мистицизма не выносит! И еще более странный пропагандист всеобщего счастия, признающий необходимость и разумность страдания на земле по велению Высшей Воли. А что страннее всего: это — бунтовщик и ярый «протестант», проповедующий учение о «непротивлении злу»!..
На чем-же основано «добро» у Толстого? Не на науке и не на откровении, не на эволюции и не на божественном велении. Оставляет ли он добро вовсе без основы? Почти! Нет, он утверждает добро на основе человеческой души. Этой души не анализирует. Он видит в ней внутреннюю основу — факт сочувствия. Но и этого факта не анализирует. Почему? — Для него сочувствие — первичный факт. Совесть — что-то до нельзя простое. Он в этом убежден. Ему не нужно изысканий, ни теологических, ни научных, ни метафизических. Причинять страдания? Неужели это можно? Ведь чувство протестует против этого. Делать добро — ведь это счастие! Нужно ли это объяснять? Это столь просто. Человек поступил хорошо, и он чувствует себя счастливым. Нужно ли больше? Наконец, причинять страдания — ведь это глупо! Зачем? для чего? — для своего ничтожного «я», для мелкого минутного удовлетворения? Да сам разум протестует против этого, убеждая нас в тленности нашего физического существа, которое лишь по глупости стремится к удобствам, как будто тело наше вечно! Личное добро — это ничто. Чужое — оно чувствуется интенсивнее — ибо чувствуется духовно, не физически, — сознается духом, т. е. тем, что вечно, — создается во имя человечества, которое шире, чем наше «я», которое будет существовать и после нас!