Описать этот лес со всеми фантастическими подробностями нет сил. Найти основное направление, по которому стремится вести нас уклоняющаяся иногда в непроходимую чащу мысль Толстого — даже и это трудно. Не забудем об одном знаменательном противоречии богатой натуры Толстого: удивительная, иногда раздражающая, бешенная односторонность его аргументации соединяется в нем с поразительною разносторонностью мысли. Прямолинейный моралист стремится убить данную ему природою способность шириться во все стороны. Это насилие над самим собою все же ему не удается. Могучий дух мечется, ширится, путается — и заметает след той линии, которую ум начертал себе своим логическим упорством. Пожалуй, отчасти неудача эта объясняется сложностью огромных социальных и этических вопросов, которые захотелось распутать Толстому. Но каковы бы ни были его комментарии и разгадки, факт, что его упругая и плодовитая мысль побуждает к работе чужие умы, с целью ли углубить его систему, или же ниспровергнуть ее, найти новые доказательства pro или contra. Потому писать о Толстом — это значит разбирать высшие загадки духа, жизни, смерти, глубоко задумываться над вопросами этики, эстетики, политики, социологии... Вот почему так трудно дать синтез души Толстого. Но если когда-нибудь найдется художник-критик, который сумеет отбросить идейный балласт и представить нам полную и живую индивидуальность Толстого, тогда, быть может, люди услышат чудную арабскую сказку о том величественном заколдованном лесе, с которым мы сравнили великого писателя русской земли.
В вихре идей, клубящемся в душе Толстого, все-же возможно найти одну основную, центральную. Это
Какова основа этого добра и что также собственно оно само это добро по существу? — Над этим Толстой менее всего ломает себе голову. Анализ его лишь изредка обращается к первоначалу этой идеи, к ее основам, источникам; принимая ее, как что-то готовое, он с разбега направляется вперед, развивает и углубляет ее лишь на дальнейшем пути.
Если бы мы, однако, стали упорно допрашивать Толстого и искать у него ответа на интересующий нас вопрос, то среди многих уклонений в сторону и меняющихся с течением времени точек зрения мы нашли бы тут и там что-то в роде намека: основа добра — любовь, в свою очередь основанная на братстве всех людей, вытекающем из общности происхождения от одного Отца, Бога-Создателя; характер добра определяется религиозным сознанием и самым идеальным образом выражается в христианстве, в проповедуемой евангельским Словом любви — Словом простым, первоначальным, очищенным от позднейших наростов, неисковерканным в современной фальшивой культуре.
Казалось бы, таким образом, что идея добра у Толстого не есть основная, а выведена логически. Первоначальною была бы идея человечества, созданного одним Отцом-Богом и получившего нравственный завет с неба, в откровении через Христа.
Так думают многие и впадают в поразительную ошибку. В Толстом то именно и характерно, что в нем нравственность переросла религиозность Если бы сегодня удалось неотразимо доказать, что, напр., Бог... не требует любви к ближнему, Толстой первый поднял бы бунт и увлек людей на путь добра из любви к людям с целью создать счастие для человечества здесь, на земле.
Нерелигиозность Толстого констатирована не однажды. Помимо официального признания, существует характерный отзыв Тургенева о Толстом: «если хотите, в нем есть своеобразный нигилизм». В рассуждениях Мережковского о Толстом много декадентских кривляний, фокусов и натяжек, но при всех преувеличениях декламаторских атак на «безбожие и антихристианство Толстого», собранные искусною рукою автора «Леонардо да-Винчи» цитаты в этом отношении весьма характерны.
Впрочем, вот два факта, которые в глазах религиозно настроенных людей приобретут вес, хотя бы люди эти были далеки от фанатизма.
Что касается веры в Бога, то в одном месте Толстой заявляет, что он не смеет приписывать Божеству никаких свойств — даже милосердия; утверждать, что мы знаем свойства божественной природы, это, по мнению Толстого, дерзость, самомнение, принижение тайны Бога. Если хотите, это полет в область высокого, чистого философского теизма, напоминающего еврейского мыслителя Маймонида и его афоризм: «О Боге не знаю ничего; знаю лишь, что он существует. Если бы я знал больше, я сам был бы Богом», — но как далеко отсюда до теологии отцов церкви и до всякой религии, для которой необходимое условие, conditio sine qua non — связь человека с Богом, целесообразность молитвы, обращенной к божественному Милосердию.