Какая же из двух последовательностей важнее — единовидная или неединовидная? Да ведь если подобное рождается прежде неподобного и если умопостигаемые боги появляются на свет от простого бога прежде умопостигаемых сущностей[959], то и в применении ко всем остальным предметам будет иметь силу то же самое рассуждение относительно порядка их следования. Кроме того, оно применимо и в случае, если одно рождение приводит к возникновению стоящего ниже космоса, например, умно-умопостигаемое — <умного> из умопостигаемо-умного и так далее, а другое создает тот же самый космос, подобно тому как Крон породил собственное титаническое устроение, а затем уже — стоящее ниже демиургическое; так вот, если это верно, то ясно, что единовидное возникновение более почитаемо, нежели неединовидное.
Однако появление на свет, мог бы сказать кто-нибудь, вообще-то есть выход за пределы порождающего, а всякий выход за пределы приводит к тому, что порождаемое оказывается иным по своему виду. Эта самая инаковость есть нечто сопутствующее одинаковости, и в данном случае, пожалуй, можно согласиться с тем, что она важнее. Впрочем, это не вполне верно. Ведь прежде всего необходимо существовать одинаковому по виду, с которым сосуществует неодинаковое, так как каждая вещь появляется на свет, пребывая собой, а пребывание в пределах причинствующего определяет подобие и тождественность ему. Итак, пусть в данном случае будет сделан именно такой вывод. Вслед за этим давайте рассмотрим то, что стоит по ту сторону апорий.
В самом деле, по поводу неединовидного и единовидного возникновения до этого уже было сказано, что нет необходимости смешивать эти два рода выхода за свои пределы под тем предлогом, что в каждом из них имеется нечто от другого. Относительно же объединенного нужно выяснить, способно ли оно к какому-либо выходу за свои пределы вообще и к какому именно.
Ведь то, что существует умной выход за свои пределы и что многие умы возникают от единого ума, можно было бы, по справедливости, допустить. И если это не так, то нам все равно необходимо исследовать то, имеется ли много умов и много душ. Ибо самое правильное — это утверждать, что рассуждения, показывающие, что прежде движимого иным должно существовать самодвижное, а прежде того — неподвижное, вынуждают нас предполагать, что прежде души имеется единый ум И что единая душа, одушевляющая все, находится ниже единого ума[960]. И если рассуждение показывает, что впереди ума идет жизнь, а впереди жизни — сущность, то это вновь вынуждает сделать вывод о том, что единая сущность и единая жизнь идут впереди единого ума. То же самое можно было бы сказать и относительно единой генады, предпосылаемой единой сущности. А из чего явствует, что многие боги, многие сущности, многие жизни, многие умы и многие души появляются как отдельные числа, возникающие вслед за их собственной монадой? Скорее всего, путь доказательства в этом случае тот же самый, а именно связанный с настоящим рассуждением: они возникают от внутреннего многого, приводящего к рождению, при том, что вовне они становятся уже множественными, и именно в единовидном или неединовидном выходе за свои пределы, подобно тому как выше было проведено различение разделяющегося вглубь или вширь.
В самом деле, причинствующее, будучи единым и многим, совершает рождение и в том и в другом качестве, а также как совокупное — одновременно единое и многое, при том, что единое в соответствии со своей властью оформляет каждую вещь и в то же время последняя оказывается единством сущего и многого в этом едином. Ведь точно так же и от простого ума возникает связующий, от него — титанический, а от того в свою очередь демиургический. Действительно, всякий ум пребывает в простом уме, но каждый из них придает форму чему-то среди содержащегося в нем многого, например связующему, титаническому или демиургическому его видам. Подобное имеет место скорее в отношении частных многих. В самом деле, от демиургического ума появляются и Аполлонов, и Аресов[961], и Афинин умы; а если бы была его власть над этим, то в частном в согласии с каждым его видом родился бы всеобщий и пребывающий при самом себе ум, благодаря этому виду обретающий форму, если угодно, человека или коня. Ведь и в таком случае необходимо, чтобы от внутреннего множества видов на свет появлялось внешнее множество умов.
