Стало быть, не получается ли, что простое многое вовсе не есть многие виды, так же как и многие части или многие стихии, не оказывается ли оно, напротив, всего лишь и просто многим, на которое мы указываем как на то, что прежде всего стоит превыше всех остальных многих? И разве не творит оно внешнее множество по аналогии с самим собой? А что если оно располагается в умопостигаемом и последнее совершает выход за свои пределы? Да ведь это и есть изначальный предмет нашего исследования: разделяется ли в выходе за свои пределы объединенное и каково будет разделение того, что обладает бытием в полном единстве. В самом деле, многое, заключенное в нем, в данном случае отнюдь не таково, что как-то различается внутри себя, поскольку в нем еще нет инаковости, так же как любого различия и какой бы то ни было определенности вообще. Парменид показал это, представив его кажущуюся раздельность как гомеомерную и поставив первую инаковость ниже его, а представление о первом числе соотнеся с этой инаковостью и выработав его при ее посредстве[964]. И такой подход естествен, ибо там, где имеется инаковость, существует и определенность, а там, где располагается она, нет никакой эйдетичности, так как определенность вовсе не эйдетична, как не эйдетична и инаковость, противоположная тождественности[965]. Конечно же, тождественности там наряду с ней не существует, причем не потому, что части являются иными по отношению друг к другу, а потому, что в этом случае некоторым образом произрастают стихии, которые становятся не просто многим, а именно вот этим многим, как бы готовящим их к слиянию между собой. Подобное же — это некое различие; потому-то, в согласии с неявным внутренним различием стихий, вовне обращен выход за свои пределы, породивший многие сущности, даже если вследствие тоски по изначальной природе[966] они и стремятся к однородному слиянию между собой.
Что же касается умопостигаемого многого, то оно совершенно неразличимо и бескачественно и потому полностью объединено и многим именуется как единая, но изобильная природа; в этом-то смысле о нем и говорится как о многом. Потому оно и оказывается беспредельным множеством[967], так как в нем нет никакого предела и ничего вот такого по количеству, ибо оно неисчислимо и неколичественно. Оно также не содержит чего-то качественно определенного, так как неразличимо и некачественно. Более того, количество и качество в нем вообще не разделены, ибо его простота, не терпящая раскола единого и сущего, оказывается объединенной. Потому-то, по справедливости, можно предположить, что это внутреннее множество пребывает в умопостигаемом и никоим образом не выходит вовне в виде ипостаси внешнего множества.
Итак, ему, пожалуй, не мог бы принадлежать выход за свои пределы как таковой, однако, раз оно вообще-то является многим, от него рождается все — вплоть до атомов, поскольку, как было сказано выше, сама бесконечность атомов происходит от него — в согласии с производящей все, единой и имеющей бесконечное множество потомков силой умопостигаемого:
И здесь имеют силу все иные сходные оракулы, которые даровали боги по поводу соответствующего чина. Однако и Орфей восклицал относительно этого многопочитаемого бога так:
