Действительно, если говорить о возникновении вширь, в нем, как утверждает теолог, все по отдельности заранее существует в виде объединенного предвосхищения, которое он и назвал семенем всего[970]. Ведь все сперва было также объединенным в нерасторжимости, по каковой причине и выделилось из этого объединенного. Да и чего же удивительного в том, что простое единое предвосхитило все благодаря своей все-совершенной и единичной простоте? Глубины же в едином нет, так как нет и множества, различающегося в смысле ширины, поскольку глубина такого множества проявляется в его выходах за свои пределы. Объединенное множество есть нечто неразличимое в том же самом смысле — как всего лишь множество многих вещей, при том, что из единства, в отличие от смешения, отдельные вещи не выделяются, поскольку это самое смешение можно соотнести с различающимися стихиями, а единство — с неразличимым многим. Потому-то в наших рассуждениях последнее и создавало объединенное, в то время как первое — то, что состоит из стихий. Именно поэтому выход за свои пределы состоящего из стихий и был обращен вовне — как нисходящий в смысле различий этих самых стихий. Что же касается объединенного, то всякий его выход за свои пределы остался внутри, так как оно не обладает в себе различием ширины и глубины[971] во внешнем выходе за свои пределы, ибо, поскольку этого различия не существует, оно ожидает его склоняющегося как ко всему, так и к совокупному внутреннему.
Возникновение же от чего-то иного оказывается не тождественным появлению на свет от самого себя. По крайней мере, все материальное и космическое происходит от всеобщего демиурга, пусть даже он и не достигает состояния материи, делимого на части и околокосмического чина. Следовательно, в данном случае умопостигаемый бог[972] произвел все божественные устроения из самого себя, а сам остался в собственном, подлинно сверхкосмическом месте, снизойдя до этих устроений лишь настолько, насколько его собственная монада обустроила царство всего[973]. Стало быть, он, оставшись как целый неделимым и умопостигаемым, в некотором смысле образовал единую последовательность с теми космо-сами, которые проистекают из него. Среди наиболее общих богов, следующих за ним, каждый при выходе за свои пределы либо утраивается, либо усемеряется, а среди частных каждый приумножается в иное, большее число раз, однако сам он оказывается единой и на деле пребывающей собой монадой всех чисел выхода за свои пределы, причем собственно монадой, превосходящей, как говорят теурги, все монады и все однородное множество, проистекающее из своего истока. Потому-то у них и воспевается исток истоков[974].
Однако если объединенное оказывается во всех отношениях неразличимым и потому не способным к выходу за свои пределы, то благодаря этому мы в состоянии разделить умопостигаемое на три части: на первое, промежуточное и последнее, или на сущность, жизнь и ум, или же на отца, силу и ум, или так, как этого можно было бы еще пожелать. А вот если бы мы отнесли три умопостигаемые триады[975] на счет ума, то объединенное оказалось бы разделенным, причем многими способами; об этих трех чинах умопостигаемого поведал нам Платон в «Пармениде», назвав первый единым сущим, промежуточный — целым и частями, а третий — беспредельным множеством[976]. Речь об этом мы вели выше, когда сделали вывод о том, что бытие нерасторжимого располагается в разделенном. Да разве и Орфей не производит на свет досточтимого Фанета из яйца и разверзшегося облака[977], предполагая тем самым выход умопостигаемого за свои пределы?
Пожалуй, в ответ на это необходимо сказать, что мы восходим К умопостигаемому, делая подобные выводы на основании низшего, пытаясь выявить по аналогии с более понятными вещами хоть какие-то его признаки, поскольку единое и сущее разделяются уже вне пределов умопостигаемого. Что же касается целого и частей, то Платон вполне определенно относит их к среднему чину умопостигаемо-умн
Натрое ум и отец приказал рассекаться всему, Где, вожделея, склонился; и вот уже все разделилось[979]
