Это еще одна теодицея Гераклита Эфесского: хотя в нашем мире много кажущегося нам несправедливым (хотя бы укусы насекомых или врожденные болезни), с точки зрения Бога только и может развернуться мгновенная благая воля.
Метафора гражданского согласия («общие») как круга довольно привычна (круг знакомых, в кругу своих, сомкнуть круг обороны и пр.). Гераклит считает, что гражданское единство – не плод чьих-то желаний или ситуативное требование, но закономерность и основание непрерывной закономерности вроде бесконечного движения по окружности.
Певцы для толпы – это, конечно, Гомер и Гесиод, а «сборище» – вероятно, философский кружок, как бы мы сказали, «тусовка». Гераклит очередной раз отвергает одновременно эпическую поэзию и старую философию как источники ложных и неразумных представлений и в конце осторожно намекает, что благ только он сам и ему подобные. Цитируется поговорка.
Лебедев считает фрагмент ложно приписанным Гераклиту Эфесскому, видя в нем типичное для эллинизма стремление найти в поэмах Гомера основания всех наук, в том числе астрологии, так что автор изречения – какой-то другой Гераклит, позднейший комментатор Гомера. Точно сказать, так это или нет, мы не можем, хотя думаем, что фрагмент идеально продолжает прежнюю мысль, ставящую на одну доску поэтов и ранних философов, занимавшихся, начиная с Фалеса, астрономическими и метеорологическими исследованиями. И те, и другие придумывают и изготавливают (творят, фабрикуют) на основе одних образов другие образы и не понимают самых общих законов Логоса. «Гомер – звездочет» звучит примерно как «Пушкин – алхимик» или «Блок – гадатель на картах Таро», как презрение ко всем предшествующим культурным традициям.
Звездочеты, поэты и ранние философы, конечно, сказали бы, что любой день уникален и неповторим. Но Гераклит опять говорит, что Логос и подражающие ему меры как всеобщие научные законы гораздо важнее мнимых индивидуальных признаков.
Варвар – это прежде всего тот, кто не умеет «по-нашему» говорить, а значит, что для Гераклита важнее, не умеет «по-нашему» читать и писать. По точному выражению Нилендера, это те, кто «не умеют правильно истолковать и проконтролировать показания чувств» (Н 64). Поэтому объясняется этот отрывок просто, как считает и Лебедев (Л 284): кто не может разобраться в семиотике вещей, увидеть в этой семиотике следы закономерностей, объяснимые только бытием Логоса, тот замечает в вещах только частности, не имеющие отношения к делу, только эмоционально реагирует на вещи. К грубости и невоспитанности варварство здесь не относится – греки назвали бы варварами и иноземных царевичей.
М. Нуссбаум точно заметила, что варварство здесь близко глухоте из фрагмента 34 как неумение слушать себя, а не только других. Настоящая ловкая, изысканная душа способна к семиотической интерпретации, и только она может воспринять Логос, который изменчив во всех своих актах. Лишь особое внутреннее схватывание смысла, сознающее собственную изменчивость души, способно как-то познавать Логос (N 16–18).
Первая проблема перевода – это то, что родительный падеж множественного числа можно понять и как «от всего», и как «от всех». Шлейермахер понимал в первом смысле как проповедь отрешенности, а Э. Целлер во втором – не следовать мнению других мыслителей (Д 307).
Мы разделяем второе понимание, которое полностью отвечает требованию размышлять наедине с собой и не следовать никаким авторитетам, которое мы уже встречали в целом ряде предшествующих фрагментов. Тогда смысл высказывания прост: те, кто слушают других, не достигают чистого знания, разменивают Логос на частные логосы, на мелкую монету знаний, за которую им никто не продаст золота истинных знаний.
