Фраза кажется типичной частью ритуально-гигиенического законодательства, религиозно мотивированных правил гигиены у разных народов, сближающих религиозную скверну и санитарную нечистоту. Лебедев (Л 446) подозревает здесь возможную проповедь вегетарианства.
Можно также провести параллель с евангельской нормой «…предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (Мф. 8, 22), означающей, что от ритуальной скверны не освобожден ни один из грешащих и спасение – только в причастности к новой жизни.
Мы предполагаем, что эти слова, с учетом концепции времени Гераклита как потока, позволяющей представить человека как труп с самого рождения, означают: мы стали трупами еще раньше, чем первый раз испражнились, и поэтому должны думать не столько о ритуальных и даже гигиенических частных правилах, сколько о спасении себя как таковых, о нашей автономии, которая только и восприимчива к правилам Логоса. Гераклит еще ничего не знает ни о «личности», ни о «человеческой индивидуальности», но создает и то, и другое от противного.
Судя по всему, это предвестие евангельского «не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем. (Мф. 13, 57). Только Гераклит не употребляет слово «отечество», потому что его государству только надлежит быть созданным в будущем, но вполне предвещает сравнение неблагодарных и невежественных людей с собаками и в Евангелии (Мф. 15, 27).
Души мертвых, будучи лишены привычных чувств, все же сохраняют восприимчивость и как испарения могут впитывать запахи. Г. Дильс видел в этом указание на нечто вроде христианского «общения святых», что аромат принесенных жертв помогает умершим (Д 305).
Гераклит еще раз говорит о том, какова природа души, чтобы люди не думали, что под душой можно понимать число, как пифагорейцы, которое явно дышать в Аиде не будет, как не выявляемое в его тьме. Мы бы в рамках наших понятий сказали: сознание не может угаснуть до конца там, где есть хотя бы какие-то его следы. Или: хотя бы письменные тексты, хоть они и посмертные, доносят до нас человеческую мысль.
Солнце отмеряет самый краткий и расхожий временной цикл, цикл дня и ночи, что подробно пояснено в следующем фрагменте. Таким образом Гераклит устанавливает корреляцию переменчивости и данности явлений: так как солнце может менять день и ночь. В рамках современных философских понятий мы бы сказали: наличие наиболее формализуемой закономерности в материальном мире доказывает неотменимую данность материального мира.
Наглядное развитие мысли предшествующего фрагмента: выявление феноменов, даже самых поверхностных, если оно подчиняется хотя бы каким-то закономерностям вне нас, и позволяет нам говорить о данности предметного времени. При этом ориентируемся мы в предметном мире этически и политически, вполне разбираясь, кто что назначает и кто чем руководит.
Эту фразу, которую Плутарх приводит как параллель к императиву Сократа «Познай себя» в противовес натурфилософским исследованиям окружающего мира, можно понять и как «Я расспрашивал себя самого», то есть я не задавал вопросы учителю, но находил первопринципы вещей в размышлениях наедине с собой, и как «Я искал себя» в смысле искал как некую драгоценность, как самое ценное в мире, и, чрезмерно оценив себя, только и смог понять все прочие ценности и вещи: «золото», «огонь» и «разменную монету» окружающего мира. Как написал поэт Леонид Губанов, «Меня ищут, как редкий цветок, / Но не в поле, а в биб-ли-о-теке, / Меж страниц, где прошел холодок, / Итальянцы, французы и греки».
Вероятно, вырванное из контекста очередное указание, что нужно верить не словам эпиков и предшествующих философов, а своим глазам, видя собственным зрением битву (как в «Бхагавад-Гите»).
Здесь мы не смогли в переводе сохранить единый в греческом корень «справедливого» (
