Но, полярная ночь, ты похожа на женщину, пленительно прекрасную женщину с благородными чертами античной статуи, но и с ее мраморной холодностью. На твоем высоком челе, ясном и чистом, как небесный эфир, ни тени сострадания к мелким горестям человечества, на твоих бледных прелестных щеках не зардеет румянец чувств. <…> Непорочная, прекрасная, как мрамор, гордая, паришь ты над замерзшим морем; сверкающее серебром покрывало на твоих плечах, сотканное из лучей северного сияния, развевается по темному небосводу. И все же порою чудится скорбная складка у твоих уст и бесконечная печаль в глубине твоих темных глаз. Быть может, и тебе тоже знакома жизнь, жаркая любовь южного солнца? Или это отражение моего собственного томления? Да, я устал от твоей холодной красоты, я стосковался по жизни, горячей, кипучей! Позволь мне вернуться либо победителем, либо нищим, для меня все равно! Но позволь мне вернуться и снова начать жить[576].
В третьей строфе, однако, субъектно-объектные отношения инвертируются: могущественной полярной ночи теперь уже уподобляется не «слепая» героиня, а сам герой, ее успокаивающий. Эта смена позиций подготавливает финал цикла, где поэт «при музыке» властным жестом отсылает прочь кающуюся виновницу разрыва:
История несчастной любви и самоубийства героя романа Гете «Страдания молодого Вертера», к которой отсылает последняя аллюзия цикла, подобно мифам об Аталанте или трагической судьбе Андре, проецируется на сюжет «Разрыва» как одна из его альтернатив. Страсть к недоступному объекту желания, будь то Аталанта античных мифов, северный полюс одержимых исследователей, Шарлотта Вертера-Гете или адресат «Разрыва», имеет два возможных исхода, один из которых — падение или смерть: погибает Мелеагр, герой Калидонской охоты, погибают влюбленные в Аталанту юноши, которым не удалось ее перегнать, превращается в дикого зверя Гиппомен-Актей, пропадает Андре, сгинувший в полярной ночи, терпит крушение дирижабль Уэллмана, кончает жизнь самоубийством Вертер у Гете. О гибели и самоубийстве думает и герой «Разрыва», но сознательно выбирает другой исход — путь Нансена, сумевшего вырваться из ледяного плена и вернувшегося к «горячей жизни», и путь Гете, который, по словам Томаса Манна, смог, в отличие от своего героя, превозмочь искус самоубийства, написав роман о своей неразделенной любви. В этом смысле «Разрыв» — это пастернаковский «Вертер».
Всем известно, как низко оценивал Пастернак свой сборник «Темы и варьяции» (далее — ТиВ). «Лично я книжки не люблю, — писал он Сергею Боброву 9 января 1923 года, — ее кажется доехало стремленье к понятности» [VII: 428]. Похожее признание Пастернак делает и в письме к Цветаевой: «Этой книжки не люблю я за то, что первою своей половиной она представляет „завершенье“ Сестры, если позволительно так называть разрыв с нею. В остальном же она скучна и второразрядна». На форзаце книги, посланной вместе с письмом, он пишет: «Несравненному поэту Марине Цветаевой, „донецкой, горючей и адской“ (стр. 76), от поклонника ее дара, отважившегося издать эти высевки и опилки и теперь кающегося. Б. Пастернак. 29/I 23. Берлин» [VII: 425].
