Мы снова помолчали. Вечер готовился перейти в ночь. Он ненавязчиво и незаметно переборол день, а сейчас должен был исчезнуть сам. Солнце стало терять свою полноту и вальяжность, предчувствуя скорый и неизбежный закат. Возможно, оно не хотело погружаться в холодное осеннее море, но что же делать, от судьбы не уйдёшь.
–Сир, и это всё Вы рассказывали о России?! Боже мой! – удивлённо воскликнул ШЕВАЛЬЕ. – Не думал, что она так разнообразна и огромна.
–Да, сударь, она такая, – печально ответил я. – А откуда вы про неё знаете?
–Ну, как же, Сир, – весело произнёс юноша. – Вы же о ней неоднократно упоминали ранее, да и книги из библиотеки БАРОНА сыграли свою роль. Я знаю о России очень многое. Единственное, что меня смущает…
–И что же вас смущает, мой юный друг?
–Где она находится, – эта загадочная и далёкая страна? Где находимся мы, Сир, ну, наши Острова? Я ничего не пойму!
–Хотите, открою вам страшный секрет? – я усмехнулся и подошёл к ШЕВАЛЬЕ вплотную.
–Какой, Сир? Конечно же, хочу.
–Так вот, сударь, я сам не всё до конца понимаю! Представляете!?
–Сир!?
–Ладно, пригласите ко мне ПОЭТА, – с усмешкой произнёс я, устало опускаясь на тёплый песок. – Накройте стол, принесите стулья. Ну, быстро, быстро, время пошло! Ночь на пороге. Готовьте факела и свечи, а так же, на всякий случай, гильотину!
–Что, Сир? Не понял.
–Да ничего. Я пошутил…
ГЛАВА ПЯТАЯ.
Печалился я –
Теперь ты живёшь и стареешь
В мире ином.
А ведь скоро ещё на год
Станешь дальше ты от меня.
ПОЭТ прибыл через десять минут. Был он тих и задумчив, лик имел бледный и светлый, не от мира сего, как и полагается истинному витии, то есть, существу с натурой тонкой, чувствительной и трепетной. Он заметно похудел, черты его лица слегка заострились, светлые кудри волос были плотно зачёсаны назад и скреплены за спиной лентой. В глаза мои мужчина не смотрел, его слегка затуманенный взор блуждал по морю, песку и небу.
–Присаживайтесь, дружище, – я покровительственно и легко хлопнул ПОЭТА по плечу, отчего он ойкнул и рухнул на стул, чудом не сломав его, благо стул был выполнен из дуба.
Мы некоторое время помолчали, полюбовались заметно потяжелевшим солнцем, мрачно и вязко висящим над тёмно-свинцовым морем.
–Я без вас скучал, дружище, – мягко произнёс я, разливая по рюмкам Можжевеловку.
–Честно говоря, я тоже, Сир, – так же мягко ответил ПОЭТ.
–За встречу!
–За встречу!
Мы выпили, стали закусывать. Стол на этот раз был полон самых разнообразных яств. Мы с удовольствием поглощали сочное жареное мясо и нежную отварную картошку, селёдку, всевозможные овощи, заедая всё это тёплым свежевыпеченным хлебом.
–За Победу!
–За Победу!
Солнце стало тяжело и обречённо погружаться в море, заполонив небо и воду багровыми оттенками. Какой закат! Каждый раз, словно впервые и вновь! Как хорошо сидеть вот так на берегу спокойно и беззаботно, слушать плеск волн и крики чаек, любоваться потрясающим закатом. Много ли человеку надо в этой жизни?
–За Мир во всём мире!
–За Мир!
ПОЭТ, наконец, заметно расслабился, дотоле смертельно-бледное лицо его порозовело, глаза заблестели. Мне это и было нужно.
–Эх, сейчас бы варёной кукурузы! – мечтательно произнёс я. – Знаете, достать её из кастрюли, – такую ароматную, пышущую жаром, сочную. Посыпать крупной солью, чуть перчиком, сдобрить сливочным маслом и в рот! Боже мой, это же такая вкуснятина!
–Полностью с Вами согласен, Сир, – меланхолично произнёс ПОЭТ. – Молодая кукуруза, – это то, что надо. Особенно мне нравится один сорт, как его, «Бондуэль».
–«Бондюэль», мой друг! Не «у», а «ю». Французы говорят именно так: «Бондюэль», – ухмыльнулся я.
–Увы, французского языка не знаю, Сир.
–Кто вы такой, сударь? – я с усмешкой посмотрел на ПОЭТА,
–В смысле, Сир?
–Ну, в буквальном смысле, – я разлил Можжевеловку по рюмкам. – Повторю свой вопрос ещё один раз: «Кто вы такой?».
–Сир, я Ваш Придворный Поэт и Летописец.
–Кстати, а где наш Архив, Летопись, Имперский Цитатник? – я, не чокаясь, выпил, крякнул. – По поводу вашей этой белиберды, ну, великой Поэмы «Власть, война и любовь», я особо не переживаю. Эта галиматья давно разошлась по Островам и стала бессмертной.
–Как Вы можете так говорить, Сир! – вскочил ПОЭТ. – Это явно несправедливая оценка моего произведения! Вы же раньше его хвалили!
–Я лицемерил, – ухмыльнулся я.
–Не ожидал от Вас, Сир! – голос ПОЭТА задрожал.
–Ну, я от вас, тем более! Так кто же вы такой?
–ПОЭТ, Сир…
–Повторяю в последний раз. Если не получу искреннего ответа, то убью вас путём проникновения вот этого пальца во внутрь вашего большого, благородного и трепетного сердца, – я вытянул в сторону ПОЭТА руку с оттопыренным указательным пальцем.
Мужчина побледнел, рухнул на стул, залпом осушил рюмку, мелодраматично закатил глаза, а потом опустил голову, нервно обхватил лоб дрожащими пальцами и опёрся локтем на стол. Впереди, очевидно, должны были последовать бурные рыдания, стенания, битьё головой о дубовую поверхность и так далее и тому подобное. Меня это категорически не устраивало.
