Почти все птицы не очень боятся мороза, был бы в достатке корм. У снегирей его везде много. Любят они рябину. Но в отличие от свиристелей, почти непрерывно поглощающих кисло-сладкую мякоть, снегири вылущивают сытные семена, а мякоть бросают. Мякоть для них лишь как бы приправа к еде – каротины рябиновых ягод обеспечивают алый цвет в оперении птиц. (В неволе, не получая рябины, снегири теряют «отблеск зари» на перьях и, линяя, уже становятся не такими нарядными, как на воле.) Зимой под рябинами, на которых обедали снегири, вы увидите их отбросы – красную мякоть ягод. Обед рябиновый снегирям дорог, но жизнь их от урожая рябины никак не зависит. Богатый урожай лесных ягод может задержать на зимовку дроздов. Снегири же обретаются в наших лесах, садах и рощах каждый год почти постоянно.
В морозный день, на покрытых инеем ветках, этот наш зимний гость особенно живописен.
Но много их не бывает. Видишь обычно стайку в три – пять – десять птиц. Они очень дружны. Негромкое, мелодичное «фи-фи» – это обмен голосами, в которых каждый член группы чутким ухом распознает сигналы спокойствия, призывы – «лети сюда» или же предупреждение об опасности. Снегири в стайке друг к другу привязаны. Те, кто долго их наблюдал, утверждают: в случае гибели одного снегиря вся группа далеко не летит, несколько раз возвращается к месту исчезновения товарища, схваченного, например, ястребом, и печально зовут: «фи-фи…»
В детстве мы очень легко ловили нарядных птиц. В саду насыпали горкою снег, уминали, делали плоской ее верхушку, по бокам ставили сухие репейники, а в середину сыпали горсть черных подсолнечных семечек и покрывали их решетом. Подняв край решета, подпирали его палочкой размером чуть меньше карандаша, а от палочки в сени тянули прочную нитку. Теперь надо было в сенцах тихо сидеть и в щелочку двери наблюдать за ловушкой.
Первыми поживиться лакомым кормом слетались синицы. Они ничего не страшатся! Видя их безнаказанность, шныряли под решето осторожные воробьи. Но не этих гостей мы ждали, дуя в сенцах на озябшие руки. Нам надо было поймать снегиря. Чтобы их соблазнить, мы клали под решето три-четыре кисти рябины и не всегда, нечасто дожидались желанных гостей. Снегири (два-три) усаживались сначала на ветки яблонь, перелетали потом на репейники, окружавшие западню. И вот он, миг радости – красногрудая птица под решетом! Теперь надо только дернуть за нитку.
Не знаю, какого летуна имели в виду сказочники, называя его жар-птицей. Для меня такой птицей был в детстве снегирь. С каким интересом разглядывал я его в самодельной из ивовых прутьев клетке! И все в доме им любовались. Но отец, дав мне порадоваться дня три-четыре, говорил: «Надо его отпустить. В клетке он красоту потеряет. Я это знаю – сам ловил в детстве». И мы выходили в сад. Я разжимал пальцы, и снегирь выпархивал из ладони. Никакой паники! Садился на яблоню, начинал охорашиваться, будто ничего не случилось.
Снегири хорошо переносят неволю. Они вылетают из клетки и путешествуют по комнате. Очень привязываются к кому-нибудь в доме, скучают, когда «приятеля» нет, и тихо радуются – «фи-фи…. – когда он является. Привязанность заходит так далеко, что, вылетев в форточку и побывав на воле, снегирь опять же в форточку возвращается, садится на плечо покровителя, залетает в клетку поклевать семечек.
Любители птиц держали ранее снегирей не только из-за их покоряющей красоты, но также за любовь к снегириной флейте – «фи-фи…». И вот что удивительно и хорошо известно уже давно: снегири прекрасно перенимают голоса других птиц, лучше, чем все другие пересмешники, например, скворец, способный подражать соловью, мяукать кошкой, повторять скрип ворот. Снегирь все это делает лучше, и можно обучить не свойственному ему пению, помещая рядом с другими птицами. Правда, для этого надо снегиря взять из гнезда, когда он еще не умеет летать. Вырастая в неволе, он не просто учится повторять голоса птиц: снегиря, насвистывая какую-нибудь мелодию, можно научить ее повторять. Можно научить его даже двум-трем мелодиям, и он будет выводить их чистым выразительным голосом. «Мне привелось однажды слышать ученого снегиря, свистевшего военную зорю»: это была такая прелесть, что нельзя было досыта наслушаться», – писал замечательный натуралист-орнитолог Дмитрий Никифорович Кайгородов. А коллега мой, немецкий натуралист-кинооператор Хейнц Зильман, продемонстрировал в доме своем певца, насвистевшего нам несложную, правда, тирольскую песню.
Способность снегирей перенимать мелодичные звуки в прошлом использовали даже для обучения птиц на продажу. Вот что пишет об этом Брем: «В Тюрингском лесу ежегодно воспитывают сотни молодых снегирей и затем отвозят через посредство торговцев птицами в Берлин, Варшаву, Петербург, Амстердам, Лондон, Вену, даже в Америку».
У снегирей в отличие от лесных птиц поет не только самец, но и самка, правда, с меньшим искусством. Самки у снегирей и окрашены много скромнее самцов – грудки у них не алые, а серовато-коричневые.
