Прожужжал поручик своим товарищам о французах и о Париже все уши.
Вот как-то встретил Суворов Козодубова, взглянул, спрашивает:
– Как дела у вас в Париже? Что матушка и батюшка пишут?
– Так матушка у меня в Питере и батюшка в Питере, – ответил удивлённый поручик.
– Ах, прости, прости! – извинился Суворов. – Я-то думал, ты из французских.
Ничего не понял поручик. По-прежнему нахваливает всё французское, а русских ругает.
Прошло несколько дней. Встретил снова Суворов поручика, опять с вопросом:
– Как дела у вас в Париже? Что матушка и батюшка пишут?
– Так, ваше сиятельство, я уже говорил, матушка у меня в Питере и батюшка в Питере. А рождён я во Пскове.
– Ах, прости, прости старика, запамятовал.
Не может понять поручик, в чём дело. Стал он жаловаться товарищам на Суворова: мол, стар фельдмаршал, мол, память уже никуда и речи порой непонятные, странные.
Видит Суворов, что поручик и теперь ничего не понял.
Происходило это как раз во время войны с французами.
Наступил перерыв в боях. Предложили французы обменяться пленными офицерами. Суворов согласился. Составили штабные офицеры списки.
Просмотрел Суворов.
– Тут не все, – говорит.
– Все, ваше сиятельство, – докладывают офицеры.
– Нет, не все, – повторяет фельдмаршал. – Тут ещё один французишка не указан…
Рассмеялись офицеры. Поняли шутку фельдмаршала. Рассказали поручику. Бросился тот со всех ног к Суворову.
– Ваше сиятельство! – кричит. – Ваше сиятельство, ошибка! Русский я! Я же вам говорил.
– Нет ошибки, – отвечает фельдмаршал. – Не русский ты.
– Русский, – утверждает поручик. – Русский. И матушка у меня русская, и батюшка русский. И фамилия у меня Козодубов. И во Пскове рождён.
– Мало что во Пскове рождён. Мало что матушка да батюшка русские, – говорит Суворов. – Да ты-то не русский. Душа у тебя не русская.
Дошло наконец до неумной головы, в чём дело. Упал он на колени, просит простить. Подумал Суворов, сказал:
– Ладно, так уж и быть – оставайся. Только ступай с моих глаз долой. Иди думай. Гордись, дурак, что ты россиянин!
Всю свою солдатскую жизнь Прошка провёл в денщиках у Суворова. Любил похвастать Прошка близостью к великому полководцу. Начинал так: «Когда мы с фельдмаршалом бивали турок…» Или: «Когда мы бивали прусских…»
– Ну, а ты здесь при чём? – смеялись солдаты.
– Как – при чём! – обижался Прошка. – Как же без меня? Да если бы не я…
И Прошка не врал. Составляя планы сражений, Суворов любил «посоветоваться» со своим денщиком.
– А как ты думаешь, Прошка, – спрашивал Суворов, – не заслать ли нам драгун[2] в тыл к неприятелю?
– Заслать, заслать, непременно заслать, – соглашался Прошка.
– А как ты думаешь, не направить ли нам генералу такому-то сикурс?[3]
– А как же – направить, непременно направить, – одобрял Прошка.
Не раз Прошка спасал Суворова от верной гибели.
Неосторожен, отчаян фельдмаршал. За ним нужен глаз да глаз. Неотступен Прошка – словно тень за Суворовым. Поскользнулся фельдмаршал на пароме, ударился головой о бревно, камнем пошёл ко дну – Прошка не мешкая бросился в воду. Убило под Суворовым в разгар боя лошадь, и снова Прошка тут как тут – подводит нового рысака.
А сколько раз выхаживал Прошка Суворова после ранений! Однажды ранение было особенно тяжёлым. Пуля прошла сквозь шею фельдмаршала и остановилась в затылке. Пулю вырезали. Однако рана воспалилась.
Суворов с трудом дышал и часто терял сознание. Больному требовался полный покой, Суворов же метался, порывался всё время встать.
Ни доктора, ни генералы не могли успокоить Суворова.
И снова нашёлся Прошка.
– Не велено, не велено! – покрикивал он на больного.
– Кем не велено?! – возмущался Суворов.
– Фельдмаршалом Суворовым, – отвечал Прошка.
– О, фельдмаршала надобно слушаться. Помилуй Бог, надобно слушаться, – говорил Суворов и утихал.
Во время войны с французами сардинский король неожиданно прислал Прошке медаль. При этом было указано, что Прошка награждается «за сбережение здоровья великого полководца».
Медалью Прошка страшно гордился и, когда с кем-нибудь заводил разговор, обязательно упоминал: «Даже заграницкими моя особа отмечена. Мы с фельдмаршалом Александром Васильевичем всюду известны».
Когда Прошка попал в денщики к Суворову, солдат немало обрадовался. «Повезло! – подумал. – Не надо будет рано вставать. Никаких ротных занятий, никакого режима. Благодать!»
Однако в первый же день Прошку постигло великое разочарование. В четыре часа утра кто-то затряс солдата за ногу.
Приоткрыл Прошка глаза, смотрит – Суворов.
– Вставай, добрый молодец, – говорит Суворов. – Долгий сон не товарищ богатырю русскому.
Оказывается, Суворов раньше всех подымался в армии.
Поднялся Прошка, а тут ещё одна неприятность. Приказал фельдмаршал притащить ведро холодной воды и стал обливаться.
Натирает Суворов себе и шею, и грудь, и спину, и руки. Смотрит Прошка, выпучив глаза, – вот так чудо!
– Ну, а ты что? – закричал Суворов. И приказал Прошке тоже облиться.
Ёжится солдат с непривычки, вскрикивает от холода. А Суворов смеётся.
– В здоровом теле дух, – говорит, – здоровый. – И снова смеётся.
