И потом этот ужасный быт. «Отравили квартиры и жены, / что мы жизнью ничтожной зовём». Отравило непонимание. Отравила пустота гулких никчёмных разговоров. «Речи ли в клубе эрзацные слушаю…» Всюду – отрава. У тонкоорганизованных натур начинается «душевная аллергия». И что остаётся делать среди «отъевшихся кукарек»? Выть. Кричать. Биться. Жечь глаголом белизну бумаги… Как всегда у Вознесенского, бездна каких-то намёков, недосказов. «Соблазн» – сборник стихов не для читателей, а исключительно для самого себя. Кабинетное утешение. Игра в слова. Малая скульптура домашних свечей. «Кружится разум. Это от чада». Свечи сгорели. И вновь сумерки. Сумерки поэта…
12 ноября
Уникальный год. Падение иранского шаха, свержение императора Бокассу, изгнание Иди Амина из Уганды, Самосы из Никарагуа, убийство Тараки, отца афганской нации, ещё одно убийство – президента Южной Кореи Пак Чжон Хи… Но бог с ней, с политикой. А что делать мне? Вроде бы в относительной безопасности, но в то же время в положении кафкианской «Норы» – где-то враг, где-то роятся вражеские норы, ощущение непрекращающейся тревоги. Нет, это не работа. Надо бежать, пока не съели… Веду переговоры с «Вечерней Москвой» (корреспондент отдела коммунистического воспитания, с окладом в 160 рэ), еженедельником «Новое время» и даже подумываю о возвращении в Радиокомитет. И утешаюсь чёрным юмором:
17 ноября
Судьба Владимира Ивановича Вельмина, записанная с его слов.
Интересный старикан. Сколько он знал, со сколькими интересными людьми встречался, сколько довелось ему испытать!.. Ему бы сидеть дома и писать мемуары, а он ходит на работу, пишет, переписывает ахинею, которая приходит в редакцию, и доволен… Поколение, рождённое революцией. Удивительно чистое, преданное и сознательное. А уж какое трудолюбивое!..
Сам Вельмин из рода священнослужителей. Очень образованный и начитанный. «Что нам дано, то не влечёт… Запретный плод нам подавай, а без него нам рай не рай…» – цитирует он, но сам рая не ищет и проявляет полное смирение в своём положении. «Что бы ни случилось, а чай пить надо» – его любимое изречение, закреплённое, наверное, лагерной жизнью. Девятнадцать лет были вычеркнуты из жизни Вельмина. Он был ответственным секретарём «Комсомольской правды» и параллельно главным редактором «Смены». Время было, по его словам, замечательное. Энтузиазм, свершения, геройство. «Страна встаёт со славою навстречу дня!» – как писал Борис Корнилов. Люди вкалывали и ждали пришествия чуда – нового прекрасного будущего. Но время было беспокойное и тревожное: кругом враги, вредители. Людей арестовывали. Шли процессы. Судили «тройки». Доблестным борцом с врагами был нарком Ежов. «Ну, он и усердствовал», – говорил Вельмин. «Его потом расстреляли?» – спросил я. «Нет, кажется. Во всяком случае, когда Ежова сняли со всех постов, он работал грузчиком в порту…»
30 декабря 1936 года в «Комсомольской правде» состоялось партийное собрание, на котором Вельмин был исключён из партии за связь с махровым контрреволюционером и ярым троцкистом – поэтом Михаилом Голодным (он же Эпштейн). Вельмина исключили из партии, а Голодный ничего об этом не знал, и когда Вельмин при встрече ему всё рассказал, побелел как мел и бросился звонить Шкирятову, руководителю партийного контроля. Тот заверил, что произошло недоразумение, что Миша – никакой не троцкист, а благоверный советский поэт: «Незаметным, серьёзным подростком / Я пришёл впервые в комсомол…» Короче, Михаил Голодный остался на свободе, а Вельмина не восстановили в партии, правда, оставили в прежней должности.
В 1937-м Вельмин встретил Валерию Герасимову (первую жену Фадеева), и она сказала: «Володя, ты мне должен передать журнал „Смена“»… Вельмин передал ей дела, а дальше его стали оттеснять в «Комсомолке», и в конечном счёте он оказался в роли рядового литературного правщика. Потом взяли главного редактора газеты, а вслед за ним загремел и Вельмин. «За что я сидел 19 лет, я не знаю до сих пор». В лагере Вельмин работал плановиком, – ему повезло. А остальные зэки рубили лес в Архангельской области.
