Меня ждут в «Вечерней Москве». Сам Индурский хочет со мной встретиться, но я сделал уже другой выбор: вернуться в журнал «СПК». Блудный сын возвращается в кооперацию. Зав. отделом с окладом в 200 рэ, плюс премии. Разговаривал с Фоминым. Он утолил свою жажду власти, стал более спокойным и благодушным. Первое впечатление: сможем работать вместе. Все остальные рады моему возвращению: свой, не чужой…
29 декабря
А что с «Леспро»? Мрак и запустение, как скажет Вельмин… Начал печатать обзор «Семидесятые годы» (международные и внутренние события) – для себя, для интереса. Грохнул 16 страниц, и воспалился печатный палец от напряжения… «Голоса» широко отмечают 100-летие Сталина, событие, полное «политической взрывчатки». «Дойче велле» утверждает, что Советским Союзом до сих пор управляют по правилам заговорщицкой организации… С продуктами всё хуже и хуже. Поляки бы устроили четвёртый продовольственный бунт. А у нас тишь и гладь. Терпеливый народ, только и причитает: «Лишь бы войны не было!..»
31 декабря
Новый 1980 год справляли втроём, под ёлочкой. Смотрели дурацкий телевизор и пили марочное «Гурджуани». Куча звонков по телефону. Легли в 2 часа ночи…
2 января
…Уже глушат все «голоса»… Н-да, надо допечатать обзор 70-х годов, ибо, как предчувствую, 80-е мне сделать не удастся: в кооперации я буду слишком далёк от информации. Это на радио я кое-что (скажем так скромно) знал дополнительно к нашей уважаемой «Правде». А теперь, увы… только правда, одна правда и всё вокруг правды… Становлюсь обычным обывателем, ухожу от внешнего мира, погружаюсь в себя, в свой мир внутренний. Афганистаны-Вьетнамы, прощайте, я теперь вас не знаю…
5 января
Настроение хорошее. Погода тоже, минус 3. Завершена сказка алексеевского леса. У меня на руках трудовая книжка, с понедельника, 7 января, я не работаю в «Лесной промышленности», а выхожу в «Советскую потребительскую кооперацию». Обезьяна начала развлекаться: 1980 год мой, год Обезьяны.
Любопытно, что Алексеев, когда подписывал моё заявление, бросил фразу: «Сам бы ушёл в журнал…» Римма Васильевна, юрист, сказала: «Н-да, хорошие люди у нас не держатся!..» Стенографистка Мичурина, с которой я ни разу лично не разговаривал, бросилась ко мне и запричитала в том смысле, зачем мне, умнице (!), тут оставаться в этом плохом стаде, я, мол, создан для лучшего… Олег Борисов сказал: «Очень, очень жалко, что ты уходишь…» А Вельмин разразился целым монологом: «Вы – кантовская вещь в себе… ваш потенциал у нас в отделе не раскрылся ни на один процент… мы очень опечалены вашим уходом – я и Крутогоров, – помимо творческого работника, мы потеряли в вашем лице такого приятного и душевного собеседника…»
Конечно, приятно было слышать все эти слова, значит, среди определённого круга я успел завоевать авторитет и симпатию. Хотя, конечно, были и недруги. Была и группа нейтральных, равнодушных: что ты есть, что тебя нет, им всё плевать…
…А я иду в журнал. Там тихо, спокойно, надёжно и тоже есть своя перспектива, к примеру, стать ответственным секретарём. Короче, корабль «ЮБ» уходит в док, нужен капитальный ремонт. Итак, в «Леспро» я проработал без нескольких дней 8 месяцев, из которых я один месяц болел, один – находился в командировках, ещё один – очевидно, сидел дома, отписывался… За это время опубликовано 17 материалов, ещё пять лежат в редакции, но боюсь, теперь уже не опубликуют ничего.
8 января
Итак, 7-го я двинул на Студенческую, 35. Первая дальняя работа. Все мои прежние адреса работ помещались в центре, на пятачке: Большая Полянка, Пятницкая, улица Горького, Хрустальный переулок, улица Неглинная, снова Пятницкая, улица 25 Октября и хождение в Центросоюз – в Черкасский переулок. И вот первая даль…
…Мои обязанности в журнале? Освещать вопросы о кадрах, партийно-профсоюзная работа, комсомол, кооперативная демократия, моральные темы… Комната по сравнению с газетной меньше и лучше. Сидим втроём: Чинарьян, Полевичек и я. Ещё один позитив: все трое не курят и, соответственно, воздух чистый. Сижу вдали от окна, с настольной лампой. Это – минус.
12 января
Прошла первая неделя, пять дней работы. После океанского простора радио, где частенько бушевали тайфуны, и после стремительной горной реки, с её опасными камнями «Лесной газеты», я плаваю по тихому сельскому пруду. Заводь. Ряска. И благовестная тишина. Ни интриг, ни склок, ни преобразований – всё непривычно тихо (тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!). Есть, конечно, какие-то маленькие нюансики, но они по сравнению с прежней жизнью даже имеют свою пикантность, а то можно было бы совсем заснуть.
