Помещик людей из станицы нанимал редко, были у него свои работники. А когда нанимал – платил на пять-десять копеек в день больше чем в округе, и шли к нему охотно. В станице же лучшим косарям платили рубль в день, а кто не имел славы, так работал за восемьдесят-девяносто копеек.
Многие собирались в артели по нескольку человек, и договаривался за всех один старший.
Так сидит такая артель из семи самых известных косарей и в ожидании старшего, байки травят:
- Приходит казак с поля и говорит жинке: «а что у нас на ужин»?
- Так вареники я налепила.
- Так свари мне тридцать девять вареников.
- А почто не сорокив?
- Боюсь сорокив трошки не осилю.
- Это байка старая. А слыхали, - говорит другой, - трактирщика, Фому Сергееча надысь[15] какой-то проезжий объел.
- Как-то? – отозвался его сосед.
- Зашел в трактир, спросил вареников со сметаной и ценой поинтересовался. Глянул на него Фома: маленький тощий, решил, что такой много не съест. Вот и запросил с него втрое, мол, двадцать пять копеек: вот банка и ешь сколько съешь.
- А что проезжий?
- А проезжий слопал всю банку: а в банке пятьдесят штук! Теперь Фома Сергеич не в настроении, прогадал, проезжий, по уговору, заплатил двадцать пять копеек, а съел почитай на руб!
- Кого, кого, а трактирщика не жалко, он жадюга известный…
Тут появляется их старший. И байка после, которой все посмеялись, приобретает иной смысл.
- Есть два предложения – от Сидоровича и от Никитича. Оба цену дают нашу. К кому пойдем косить?
- Знаешь, старшой, Иван Сидорович кормит в обед как-то слабовато – отзывается один из артельщиков.
- А Иван Никитич и сам помягче будет, в шею не гонит, и бабы его на обед вареники с творогом лепят на всех, ешь от пуза – отозвался другой.
- Так идем к Никитичу, мужики?
- К нему, да! – раздались дружные возгласы артельщиков.
Артели косили уступом. Это когда ты сам по себе, то где стал там и косишь, где повернул – все хорошо и ладно. А когда набирается двадцать или тридцать человек, то порядок нужен.
Первым, на самый левый край ставят самого лучшего, быстрого косца. Он идет и делает первый прокос. Потом ставили следующего по рангу, и он берет покос правее и с таким расчетом, что бы его валок оставался на уже скошенном пространстве.
За огрехи хозяин после высказывал нелицеприятно, а докосы огрехов требовали дополнительного времени и тормозили позади идущих. Так как коса второго при каждой протяжке заходила на полосу, по которой шел первый косарь, то второй шел на четыре-пять шагов позади, что бы ноги первому не порезать.
Так же уступом, чуть позже вступал третий и так далее.
Иногда разгорались жаркие споры - кто быстрее косит. Тогда спорщики брали косу одного номера, что бы значит на равных косить, и зачинщика спора, как, правило, молодого хлопца, который хотел себя показать, ставили первым номером, второго спорщика пускали следом. Если первый из спорщиков прихвастнул, то скоро второй ему начинал наступать на пятки. Коса начинала вжикать у того прямо позади ног. В таком случае хвастунишку загоняли, он не выдерживал темпа и просил поменяться местами, и под хохот и шутки остальных мужиков и баб уступал оппоненту свое место.
Но бывало, что молодой парень не только выдерживал темп косьбы, но и начинал уходить все дальше вперед. Тогда слава лучшего переходила к нему. Это был единственный способ попасть в ту категорию, которой платили рубль, а то и рубль двадцать в день. Илья довольно скоро попал в самую оплачиваемую категорию косарей.
На сушку и укладку сена тоже нанимали баб и мужиков. Бабам и девкам за просушку платили шестьдесят-семьдесят копеек, а хорошим скирдовщикам до девяноста копеек. Работали они столько же, сколько и косари, а когда сено вывозили в станицу, там нанимали людей стога метать. Одними из мастеров укладки стогов были братья Шевченко. Сметывали они стога выше пяти метров, пользуясь своей недюжинной силой. Все пятеро были высокого роста и хорошо сложены. Особенно силен был старший – Дмитрий.
Бывало, если хозяйка затягивала с обедом, он начинал выкрикивать, что, мол, обедать пора. Через некоторое время снова, мол, хозяйка, как там у нас с обедом. Кричал раз, два, три. Если хозяйка не звала к обеду, то набирал громадный пук сена на деревянные вилы, а потом, потряхивая им вроде как, пытаясь закинуть сено на вершину стожка, так резко трусил вилы, что держак в руку толщиною ломался как спичка.
- Все, вилки сломались, теперь точно обедать пора, - говорил он после этого, под шутки, а то и хохот остальных работников.
Кроме общественной отары, было еще общественное стадо. Пастухи и чабаны брали плату за голову, но и отвечали, и за головы, и за потравы. Отаре и стаду были определены выпасы, а если пастух недоглядел, и вломилось стадо в чужую кукурузу или ячмень, то тут уж пастуху приходилось ответ держать. А скотина была всякая, они как люди – разные. Иные покладистые, а иные вредные. Был в стаде племенной бык Борька, местной породы, но очень норовистый, с тяжелым нравом, а хитрый до невозможности.
