Перед Ильей встал не простой выбор: доложить куда следует, или попытаться что-то изменить. В первом случае он бы потерял все в глазах земляков, и в станицу можно было не возвращаться. Как потом объяснять семьям, почему он так поступил.
А во втором варианте он не мог напрямую воздействовать на своих подчиненных: в этом случае все снова превращалось в первый вариант, иначе все рано или поздно вышло бы наружу, а знание о краже, автоматически делало его соучастником.
Оставалось только делать вид, что он не заметил ничего. Но как-то все же надо было повлиять на ситуацию…
И Илья прижал здоровяка татарина, а тот всех сдал поименно.
- Ты хочешь получить расстрел? – прямо спросил он Халилова.
Тот замотал головой, так, будто мураш к нему в ухо залез.
- Тогда молчи, не было этого никогда, и ты ни при чём.
Понял молодой взводный, что ветер дует со стороны Беседина, и направился к разведчикам. Своего друга он застал в части и вызвал его на улицу. Отошли в сторонку, за уголок и Илья вмазал приятелю под дых, что было силы, без всякого предупреждения:
- Ты что идиот? Если я узнал, кто хлеб крадет, то значит и другие узнают, - зашептал он Саньке, стоя над ним, скрючившимся от боли. Надо бы тебе салазки начистить, да нельзя внимания привлекать. Ты всех нас, включая и меня, под трибунал подведешь! Время военное и спокойно всех расстреляют, воров везде не любят, а в армии их наказывают особо жестоко.
- Ты как узнал? – наконец выдавил Сашка.
- Ваш Халилов, только что не сорит белым хлебом, которого у него просто быть не может. А вас покрывать он не будет, ему даже морду бить не пришлось. Если кражи не прекратятся, то я тебя сдам, это единственный способ самому не потерять голову. Что скажешь?
- Все, сегодня же всем скажу, что прекращаем это баловство.
- Это, дуралей, не баловство, это хищение имущества, доверенного тебе под охрану, так что всем солдатикам расстрел, а тебе, другая статья, за организацию, и тоже расстрел. Меня может, и не расстреляют, но взводным мне уж не быть, а быть рядовым в штрафной роте. Ведь судить будут господа офицеры, а они не поверят, что я не знал, потому что обязан знать все. А взводным быть трошки лучше, чем штрафником. Да еще скажи своим, пусть хлеб доедят сегодня же, а все вещмешки и подсумки вытрусят, чтоб ни одной крошки белого хлеба не было.
- Ты что-то знаешь? – с испугом спросил Сашка.
- Я ничего не знаю, а только о кражах доложили начальнику штаба дивизии - капитану Виноградову, и он приказал найти всех виновных.
Илья как в воду смотрел: этим же вечером, на вечерней поверке ротные командиры всем приказали вывернуть карманы, картузы и вещмешки. Но по счастью ничего не обнаружили. Потом хотели свалить все на пекарей, но не смогли придумать способ кражи, как они могли вынести четырехкилограммовые буханки на глазах у часового. В итоге - дело замяли.
Переход через горы оказался тяжелым. Неподготовленные войска шли медленно и, в конце концов, попали под снегопад и метель на территории Грузии. Было много обмороженных. Произошло это из-за шапкозакидательного отношения: мы, мол, русские, что мы зимы не видали. Обмороженных носили на носилках, людей не хватало, и те, кто перевалил горы и спустился ниже, возвращались по нескольку раз, за обмороженными.
Госпиталя были развернуты внизу, на территории Турции, и их не хватало. Противника еще никто и в глаза не видел: их дивизия все еще находилась на территории Российской империи.
Илья сильно обморозил ноги, палатки не ставили - они были в обозе, а никто не мог сказать: где эти обозы есть. Таскать палатки на себе тоже было не вариант. Русский пехотинец и так был нагружен изрядно: только боекомплект из восьми сотен патронов весил около пятнадцати килограмм. Так что солдат постоянно таскал на себе килограмм сорок или немного больше, это не считая личных вещей.
Илья очень боялся госпиталя, в его крестьянском сознании крепко сидел страх перед докторами. Среди солдат ходило поверье, что доктора только и делают, что ампутируют ноги и руки и прочая чушь, которую не могла выдавить никакая пропаганда и разъяснительная работа. В армии в передвоенное время процветал мордобой, а значит, многим офицерам не доверяли, какая уж тут разъяснительная работа. А чуть позже уже на территории Турции в дивизии зачитали высочайший указ о мордобое, который этим указом запрещался категорически.
По слухам, ходившим в солдатской среде, это было сделано отнюдь не из любви к нижним чинам, а из соображений боеспособности. Говорили, что был случай, когда батальон пошел в атаку, а вернулся без единого офицера, причем почти все были убиты в спину из винтовки Мосина. При этом из солдат никто не погиб.
Но вернемся к моему деду. Из страха перед докторами, а отчасти из страха после госпиталя попасть в другую часть, а не к своим землякам, он обратился в местную санчасть. Доктор-офицер был занят теми, кто мог помереть, а им занимался фельдшер в чине подпрапорщика. Он обработал ноги и позвал медсестру Наташу, родом откуда-то из Рязанской губернии. Мой дед стал ее уговаривать, не укладывать его в госпиталь.
