Член Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников академик Е. В. Тарле рассказывал мне о таких преступлениях фашистов, что у меня волосы вставали дыбом. Я никогда раньше не мог себе представить, что человек, даже в самом диком состоянии, способен совершать такие злодеяния. Забывать о них человечество не имеет права.
Армия Гитлера была воспитана на принципах разбоя и грабежа. С болью и ненавистью узнавал я о том, что фашисты «прочесывали» научные учреждения, лаборатории, библиотеки, похищая все ценное. Мы узнали, что из библиотеки Украинской академии наук фашисты украли (я не могу употребить никакого другого слова вроде «увезли», «взяли», нет: именно украли!) величайшие ценности: русские и украинские летописи, книги, напечатанные русским первопечатником Иваном Федоровым. В Киево-Печерской лавре они похитили документы из архива киевских митрополитов и книги из личной библиотеки Петра Могилы, в свое время собравшего ценные памятники мировой литературы. Из киевских музеев они украли и вывезли в Берлин этюды Репина, полотна Федотова, Верещагина, Ге. Из картинной галереи Харькова они похитили произведения Айвазовского, Репина, Поленова, Шишкина.
Когда я читал о разрушениях в Петергофе, я еле сдерживал слезы. Мародеры утащили с детства любимого мной «Самсона» работы скульптора Козловского; распилили «Самсона» на части и отправили в Германию. В Верхнем и Нижнем парках они похитили фонтан «Нептун» и скульптурные украшения террасы Большого каскада, а Большой Петергофский дворец, который был заложен еще при Петре I, разграбили и сожгли! Я читал суровые строки о фашистских злодеяниях и думал: нет, фашистов нельзя назвать варварами, они превзошли любое варварство. Надо заклеймить вандалов XX века более страшным и презренным словом!
Наш народ всегда благоговейно относился ко всем культурным ценностям. Когда бойцы Советской Армии спасли величайшую ценность немецкого народа — Дрезденскую картинную галерею, она была возвращена ее хозяину — народу Германии. Это — не частный факт, это отражение общего в единичном; он характеризует наш народ, наше правительство, нашу армию.
Теперь, когда за рубежом кое-кто стремится извратить историю, умалить значение подвига советского солдата, необходимо вновь и вновь напоминать человечеству, что принесли Гитлер и гитлеровская армия народам мира. Надо напоминать о том, какой ценой досталась нам победа, о 20 миллионах жизней, которые отдала наша страна, спасая мир от фашизма.
…В Москве с первых же дней возвращения пришлось с головой окунуться в большую организационную работу. В Комитете по делам высшей школы я договорился с С. В. Кафтановым о судьбе Московского ветеринарного института, эвакуированного в Петропавловск. Ходили слухи, что институт останется там навсегда. Кафтанов заверил меня, что Московский ветеринарный институт будет возвращен в столицу.
5 января был на приеме у заместителя наркома мясомолочной промышленности, внес ряд существенных коррективов в резолюцию коллегии наркомата от 30 декабря 1942 года. Опять ратовал за санитарную работу на бойнях, которые являются рассадником инвазионных болезней. Вечером того же дня выступал на заседании научно-технического совета Главветупра и внес ряд конкретных предложений.
Темп московской жизни убыстрялся, дел все прибавлялось, и я был рад этому, потому что знал: работа наша очень нужна. 8 января посетил в ЦК ВКП(б) заведующего отделом науки С. Г. Суворова. Говорил с ним откровенно, по-товарищески, о своей специальности, о перспективах и нуждах нашей науки. Тов. Суворов произвел на меня исключительно приятное впечатление.
По приглашению Пермского обкома и по просьбе ЦК ВКП(б) я выехал в Пермь, где несколько раз выступил перед большой аудиторией. Принимал участие в составлении проекта постановления обкома и облисполкома по борьбе с гельминтозами. С первым секретарем обкома т. Гусаровым мы договорились о создании (по предложению местных биологов) областной гельминтологической ячейки, которая будет филиалом Всесоюзного института гельминтологии. Этот пункт был внесен в постановления обкома и облисполкома.
По пути в Москву остановился на два дня в Горьком, где выступил на ветеринарно-зоотехническом совещании.
16 февраля вернулся в столицу. Узнал, что 13 февраля Высшая аттестационная комиссия присудила мне степень доктора биологических наук. Таким образом, я стал доктором ветеринарных, медицинских и биологических наук.
7 марта 1943 года я приехал в Казань. Лиза осталась в Москве на неделю-другую. В Казани узнал, что Георгий взят в пехоту, а не ветврачом. Направился в военкомат и добился, чтобы сына определили военным ветеринарным врачом — так он принесет больше пользы.
20 марта в Казани открылось республиканское ветеринарное совещание, созванное комиссариатом земледелия Татарской республики. На нем я выступил с докладом «Организация мероприятий по борьбе с гельминтозами овец и телят в условиях Татарской республики».
