Остальные задержались на своих местах. Но настроение их явно не в пользу докладчика. Они шепчутся, читают что-то. Всех оставшихся послушать доклад можно разделить на две категории: скептиков и объективных. Скептики с повышенным интересом предвкушают услышать от докладчика такой материал, над которым можно будет впоследствии поиздеваться. Они словно ждут: а не будет ли чего скандального? Объективные сидят спокойно, как подобает культурным людям.
Вникнув в настроение аудитории, оценив в основных чертах отношение собравшихся к теме моего доклада, я приступаю к его изложению. Естественно, что спокойствие уже утеряно, и я с места в карьер начинаю говорить нервозно, со страстью. Я понимаю, что мне прежде всего необходимо трактовать не о достижениях гельминтологии, а о сущности этой науки, ее многогранности, ее государственном значении в санитарном и экономическом строительстве. Ученый в моем лице отступает на задний план, а на авансцену выходит агитатор, зорко следящий за психологией аудитории.
Упрямые факты, на которых строятся выводы советской гельминтологической школы, неопровержимы. И на моих глазах начинается процесс перевоспитания слушателей. Злорадная улыбка исчезает с лиц скептиков: они незаметно заинтересовываются преподносимым материалом и проникаются вниманием. Через 5 — 10 минут я чувствую, что овладел аудиторией, что она во власти моих идей, моей логики, моих научных и практических концепций.
45 минут длится мой доклад. Наблюдаю за председателем Л. А. Орбели. Вижу, что и он — весь внимание, что и для него, секретаря биологического отделения Академии, я излагаю новые материалы, о которых он ранее никогда не слышал и о которых он никогда не размышлял. Мысленно я и этот факт кладу «на приход» своей науки. Среди слушателей, досидевших до конца моего доклада, были физиолог Л. С. Штерн, микробиолог Исаченко, микробиолог Бе-лановский, хирург Спасокукоцкий, академик Абрикосов и другие. А в общей сложности доклад прослушало 120 человек. Орбели мне сказал, что считает мое выступление очень удачным и для него лично полезным, ибо он «не представлял себе, сколь широка гельминтологическая наука»».
20 ноября, последний день пребывания в Свердловске, я посвятил беседе с президентом В. Л. Комаровым. Владимир Леонтьевич чувствовал себя плохо, обострилась его старая тяжелая болезнь — особый вид экземы, связанный с нарушением обмена веществ. К сожалению, это заболевание было еще мало изучено и трудно поддавалось лечению. И сейчас он был бледнее обычного, выглядел измученным и уставшим человеком, и я, видя его в таком состоянии, решил сократить до минимума свое посещение. Но Владимир Леонтьевич увлекся моим рассказом о предполагаемой работе по орнитологической гельминтологии, оживился, страдальческое выражение его лица сгладилось, мы разговорились и незаметно просидели несколько часов.
Комаров обладал прекрасным качеством: не только в своей науке, но и в очень отдаленных он правильно оценивал значение того или иного направления. Он был ботаником, я — гельминтологом. Мы работали в разных отраслях знания, но мне всегда было интересно делиться с ним своими научными планами, так как я видел, что они его интересовали, он понимал существо вопроса, его значение и важность.
Нас с В. Л. Комаровым многое сближало. С самого начала своей деятельности я придавал огромное значение научным экспедициям, считая, что с них должна начинаться гельминтология. Где бы я ни был, даже в самых тяжелых условиях, я всегда старался организовывать экспедиции для изучения гельминтофауны нашей Родины. Владимир Леонтьевич также путешествовал очень много. Еще будучи студентом Петербургского университета, он принимал участие в экспедиции, работавшей в Средней Азии. Он исколесил с экспедициями Дальний Восток, забираясь в глухие, тогда почти совершенно неизученные места, прошел по всей Центральной Маньчжурии, был в Северной Корее. На протяжении нескольких лет он обрабатывал собранную им богатейшую коллекцию. Еще молодым ученым он не имел себе равного в знании азиатской флоры.
Много лет Владимир Леонтьевич читал курс по общим основам систематики растений, успешно работая в этой области. И когда я беседовал с Комаровым, говорил о проблемах изучения систематики гельминтов, я знал, что Комаров прекрасно меня понимает и разделяет мое пристрастие.
В. Л. Комаров на всю жизнь остался страстным путешественником, стремясь изучить неизведанные еще им края и области. Он был в Северной Монголии, достиг самых высоких вершин Саянского хребта, был в Южно-Уссурий-ском крае и на Камчатке, исследовал флору Якутии, во Франции изучал долину Шамони, был в горах Кавказа. Тянь-Шаня, Алтая.
Владимир Леонтьевич много писал. Он всегда упорно и последовательно проводил линию на самую тесную связь науки с практикой. Работы в овцеводческих хозяйствах, начатые советскими гельминтологами еще до Великой Отечественной войны, получили горячую поддержку президента Академии Наук.
