С восхищением смотрел я на зоолога А. К. Мордвилко, который привез из Беловежской пущи сборы гельминтов от зубров, на профессора Н. М. Кулагина, еще сравнительно молодого человека, так многого достигшего в своей работе. Я был глубоко тронут интересом и вниманием ко мне, рядовому провинциальному работнику.
На II съезде ветеринарных врачей я выступил с тремя докладами, один из которых был посвящен чисто гельминтологической теме: «Кишечно-глистная болезнь цыплят, вызванная нематодой рода аскаридия».
Но Москва взволновала меня не только тем, что я был участником интересного съезда. Она заставила нас с Лизой по-новому взглянуть на нашу общественную жизнь, раздвинула рамки наших интересов, всколыхнула нас.
Как изголодавшийся человек жадно набрасывается на хлеб, так и мы с Лизой набросились на культурные ценности Москвы. Мы были неутомимы: ходили в Третьяковскую галерею, в оперу, театр… Нас взволновал Художественный театр, взволновал не только изумительной игрой актеров, но больше всего идейной устремленностью спектаклей, его духом.
Мы увидели в Художественном театре «Трех сестер». Мы очень любили Чехова и с нетерпением ждали этого спектакля. Но мы не ожидали того огромного впечатления, которое он произведет. Пьеса настолько была актуальной, что заставила нас посмотреть как бы со стороны на нашу собственную жизнь, на то общество, в котором мы вращались, оглянуться на жизнь всей России.
…Занавес открывался, и мы сразу попадали в мир света и солнца, мир чистых девичьих мечтаний и устремленности в будущее. Майский день был переполнен радостью и теплом. Это день именин младшей сестры Ирины. С каким волнением мы слушали ее слова: «Скажите мне, отчего я сегодня так счастлива? Точно я на парусах, надо мной широкое голубое небо и носятся большие белые птицы. Отчего это? Отчего?»
Мы ощущали радость и счастье Ирины, но тут же возникало чувство непрочности и этой радости, и этого счастья. Почему? Вот этот вопрос — почему Ирина и ее сестры не могли быть счастливы — мы не один день обсуждали с Лизой после спектакля. Это был очень серьезный вопрос для того времени, он влек за собой массу важнейших проблем, касавшихся всей общественной жизни.
Душевное богатство Маши, Ольги и Ирины, их стремление ко всему светлому, высокому покоряло нас. Страстная жажда осмысленной жизни, озаренной высокими идеалами, наполненной действенным трудом, была нам понятна и близка. Мечты сестер, их тоска будоражили и волновали интеллигенцию, которая задыхалась в тисках реакции, лишившей ее общественной и политической жизни.
Грубая, жестокая действительность губила мечты и жизнь сестер. Мещанство, пошлость и самоуверенная тупость шаг за шагом вытесняли их из жизни. И страх за счастье Ирины и остальных сестер перерастал в ощущение неблагополучия жизни всей русской интеллигенции.
Почему сестры, эти милые, чудесные люди, мечтающие о труде и счастье, отступили перед темной грубой силой? Да потому, отвечала пьеса, что они способны только мечтать о прекрасном будущем и совершенно не способны бороться и действовать. Пока они мечтают о Москве, их брат проигрывает в карты их состояние, закладывает в банке дом, и этими деньгами завладевает Наташа. Незаметно для них самих сестры становятся нищими, и их мечты о Москве разбиваются в прах. Они теряют и Андрея, полностью покорившегося Наташе.
Последний акт. Прощание. Уходит Вершинин с бригадой, нелепо погибает Тузенбах, должна уехать Ирина. Все овеяно осенней грустью. Сестры все потеряли, но самое важное, самое главное они не утратили: веру в хорошее, светлое, веру в жизнь, в будущее.
Жадно слушал весь зрительный зал слова Ирины: «Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн, а пока надо жить… надо работать, только работать! Завтра я поеду одна, буду учить в школе и всю свою жизнь отдам тем, кому она, быть может, нужна… Я буду работать, буду работать»…
В зрительном зале стояла гробовая тишина и звонкий, юный девичий голос повторял: «Буду работать… буду работать»… — это было как призыв, как зов…
А Ольга, обняв сестер и как бы подавшись вперед, навстречу неизвестному, говорила: «О, милые сестры, жизнь наша еще не кончена. Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем… Если бы знать, если бы знать!».
А мы с Лизой впервые за последние годы слышали такие, для того времени смелые слова, на спектакле мы будто глотнули свежего воздуха.
Мы восприняли трагедию сестер, как призыв покончить с безволием, призыв к борьбе. И не только мы так воспринимали в то время пьесу. Выходя из зала, мы услышали за спиной разговор. Кто-то взволнованно говорил:
— В пьесе три черта. К черту уныние! К черту слабость! К черту бездействие!
Мы оглянулись. Сзади нас шли студенты. Видя, что мы оглянулись, они извинились за слишком громкий разговор.
