В первой половине июня 1912 года мы сели в вагон и двинулись в Кенигсберг. Ехали вчетвером: я с Лизой, 4-летний Сережа и мой отец, которого внесли в вагон в кресле.
…Прибыли в Кенигсберг, в столицу тогдашней Восточной Пруссии. Я направился в Зоологический музей, в здании которого располагалась кафедра зоологии. Здесь работал знаменитый гельминтолог Макс Браун. Звоню. Открывает мне дверь швейцар, который на мой вопрос, могу ли я видеть профессора Брауна, отвечает подчеркнуто: «Гехеймрат (т..е. тайный советник) Браун занят».
Оказалось, я попал в тот час, когда Браун отдыхает после обеда, и мне предложили зайти в 5 часов вечера. Браун принял меня в своем кабинете, в котором он работал после обеда, в домашнем халате и в мягкой обуви. Я рассказал о цели моего приезда. Мне предоставили рабочее место возле одного из окон музея между двумя шкафами. Руководить моей работой обещал сам Браун.
Стояло жаркое лето, в городе было душно. По совету знакомых я снял виллу невдалеке от Кенигсберга, в Кранце, курортном местечке, на самом берегу Балтийского моря. Здесь поселилась моя семья, сюда привезли мы больного отца. Я ежедневно после работы приезжал в Кранц из Кенигсберга на дачных поездах, которые везли маленькие паровозы, носившие имена: «чайка», «сокол» и «тюлень». Сюда к нам на каникулы приезжал брат Коля.
Отцу со дня на день становилось хуже. Он жестоко страдал, но героически переносил мучения. Он не лежал, а продолжал сидеть, что-то писал, сочинял стихи. Он сознавал, что не выздоровеет.
Наступила осень, дачники стали покидать курорт. Отцу стало хуже, он угасал. Мы не могли уже вывезти отца в Кенигсберг, а оставались в Кранце, ожидая, в сущности говоря, его кончины. Начались холода, отопления у нас не было, и мы вынуждены были разливать на железные противни денатурированный спирт, зажигать его и этим греться. В октябре 1912 года папа скончался. Мы похоронили его на курортном кладбище в сосновом парке, возле самого берега моря.
Я очень тяжело пережил смерть отца. Но надо было работать, думать о дальнейшей жизни, о своих близких…
Мне предстояло закончить разработку материала по трематодологии и воспользоваться присутствием первого ассистента Брауна — профессора Люэ, чтобы определить туркестанских акантоцефалов [11].
Здесь я ознакомился с новой для меня литературой на языках разных народов мира, которую жадно читал, делая из нее выписки. В лаборатории Брауна у меня зародилась мысль начать составление «мемуаров по гельминтологической систематике». Я себе представлял дело таким образом: каждому виду гельминта необходимо отвести специальный лист бумаги, на котором должны быть сведения следующего характера: вид, синонимы, хозяева дефинитивные, а если выяснены, то и промежуточные, локализация, географическое распространение, подробное описание вида и желательно рисунок. Группа таких видовых «паспортов», относящихся к представителям одного и того же рода, объединяется в папку с характеристикой данного рода, роды группируются по подсемействам, а последние, наконец, объединяются в соответственные семейства. Характеристике каждой таксономической [12] единицы предпосылается краткий исторический очерк — какие изменения претерпели тот или иной род или подсемейство, прежде чем найти себе надлежащее положение в зоологической системе. Как ни утопична была эта идея, я приступил к ее реализации, без всякой, впрочем, уверенности, что смогу таким методом объять и поднять весь огромный мир паразитических червей. Я понимал тогда, что это дело трудное, но не представлял себе всей грандиозности затеи.
Отношения с Брауном у меня установились хорошие, невзирая на то, что это был суровый, надменный старик, державший своих подчиненных в страхе и трепете. Я чувствовал, что со мной он держится более просто, чем с немцами. Бывало, подойдет к моему рабочему месту, сядет непринужденно на соседний стол, опершись ногами о стул, и рассказывает мне, как он работал в России (в 80-х годах он был профессором Дерптского университета, где сделал свое знаменитое открытие по расшифровке биологического цикла гельминта человека, так называемого широкого лентеца). Если в это время он слышал чьи-либо шаги, он сразу принимал официальный вид и становился «гехеймратом».
