Мы с Лизой с нетерпением ждали прихода Красной Армии. Из Политехнического института и из других научных учреждений некоторые профессора и научные работники бежали на Кубань. Забрать с собой свои библиотеки они не могли, и поэтому начали сдавать книги в библиотеку нашего института, где трудилась Лиза. Работала она теперь целыми сутками, принимая библиотеки, составляя опись, расставляя книги по полкам. Сдавали ей и подшивки газет и журналов, выходивших в Донской области.
Стоял мороз, на улицах жгли костры.
Наконец в Новочеркасск пришли красные войска.
Я продолжал работать на кафедре, вместе со мной занимались мои студенты.
Начались обыски. К Лизе пришла группа военных осматривать библиотеку. Старший, видимо комиссар, в матросском бушлате, спросил Лизу, есть ли в библиотеке контрреволюционная литература. И Лиза сразу подвела его к полкам с газетами и журналами «вольного Дона».
— Вот это — контрреволюционная литература, — решительно сказала она, — а книги здесь только научные, контрреволюции в них нет.
Матрос согласился с Лизой, что газеты и журналы нужно изъять, и подошел к книгам, к тем, что были приняты от бежавших профессоров. Он взял первую попавшуюся книгу медицинского содержания, раскрыл ее и прочитал предисловие. В ней трактовались вопросы об инфекционных заболеваниях, причем автор писал, что одно из опаснейших заболеваний, сыпной тиф, занесен в Россию большевиками.
Матрос спросил Лизу, не согласится ли она с ним, что это контрреволюция, подлежащая уничтожению.
— Не книга, а предисловие, — смело поправила его Лиза. — Книга эта — учебник об инфекционных заболеваниях, она нужна, а предисловие нужно изъять.
— А почему же не вырвали? — спрашивает матрос.
Лиза ответила:
— Книг принесли очень много, а я одна. Не успела просмотреть.
— Мы вас очень просим, — проговорил матрос, — пока вы не просмотрели книги, не выдавайте их.
Лиза обещала. Уходя, матрос сказал Лизе, что они знают нашу семью, доверяют нам и надеются на помощь.
Лиза целыми днями работала в библиотеке. Когда же ей предложили проверить все детские библиотеки города Новочеркасска, пришлось отказаться: ведь у нас было двое детей, да и институтская библиотека была на ее руках. Предложение ей было приятно, хотя она и не могла принять его.
В 1920 году деникинская армия была разгромлена окончательно. На Дону была провозглашена Советская власть.
Между Новочеркасском и Москвой установилась нормальная связь. Естественно, мы решили поехать в Москву, куда Советское правительство перевело из Петербурга ветеринарную лабораторию министерства внутренних дел, которая была преобразована в Государственный институт экспериментальной ветеринарии (ГИЭВ). Институт разместили в бывшем имении князей Голицыных, в Кузьминках, под Москвой.
Масштаб гельминтофаунистических изысканий в пределах Донской области мне теперь казался слишком узким. Захотелось выйти на более широкий простор, захотелось ознакомиться с достижениями мировой науки, почитать специальную зарубежную литературу, которой я не видел в течение целых трех лет! И главное, не терпелось узнать новую Россию, о жизни которой поступали на Дон столь противоречивые сведения.
Подобно чеховским сестрам, мы стремились уехать в Москву, уехать во что бы то ни стало. Но эти тревожно-радостные дни ожиданий были омрачены свалившимся на нас горем. 14 апреля 1920 года погиб от сыпного тифа Николай Павлович Захаров. За неделю до смерти Николай Павлович прислал мне письмо, в котором передавал привет «всем работникам милой лаборатории» и добавлял: «…из управления получил для себя два кило формалина и кило спирта (сырца); надеюсь, что кое-что подсоберу». Это письмо было его последней вестью.
В июле развернулась работа 4-й и последней на базе Донского ветеринарного института гельминтологической экспедиции. Н. П. Захарова заменил И. М. Исайчиков, ставший моим ассистентом. Работа шла с перерывом, поскольку мы с Исайчиковым выехали в Москву. Здесь в 1919 году был создан Московский ветеринарный институт. Возглавил его профессор Н. А. Михин.
Москва приняла нас радушно. Коллегия профессоров Ветеринарного института единогласно избрала меня на должность профессора кафедры паразитологии. Почти одновременно с этим Ученый совет Государственного института экспериментальной ветеринарии избрал меня заведующим гельминтологическим отделом. Таким образом, я вернулся в конце августа 1920 года в Новочеркасск с двумя документами, дающими мне право переезда в Москву.
В конце августа в Новочеркасск приехал народный комиссар просвещения Анатолий Васильевич Луначарский. Об этом событии говорил весь город. Определенная часть интеллигенции относилась ко всему, что делалось в «красном Новочеркасске», настороженно и иногда даже враждебно. Известие о том, что приехал «комиссар просвещения», вызвало у них определенную реакцию — они с издевкой говорили: «Ну что же, посмотрим, какой у Совдепии руководитель просвещения».
