ГИЭВ располагался в 3 километрах от станции Вешняки Казанской железной дороги и примерно на таком же расстоянии от станции Люблино-Дачное Курской дороги. Летом это было даже неплохо. Но зимой нерасчищенная дорога отнимала много сил и времени. В конце февраля 1921 года я заболел и попал в Боткинскую больницу, на Ходынском поле. Палаты были переполнены, мою койку поставили в уголке рентгеновского кабинета. Чувствовал я себя очень плохо. Лизе, которая регулярно навещала меня, приходилось не только пересекать зимой почти всю Москву, но нередко идти от Кузьминок до больницы пешком.
С одной стороны, эго грустные воспоминания, а с другой — видишь, сколько сил, выносливости, сколько сердечности и героизма таилось в те годы в человеке. Можно смело сказать, что мы переживали подлинно героическую эпоху, миллионы людей творили, каждый на своем участке, в буквальном смысле чудеса. В результате этого и индивидуального и коллективного героизма наш народ вышел с честью из тяжелых испытаний. Да, это было трудное время, но это было и героическое время!
Мне, как и очень многим другим людям, это время дорого тем, что оно предначертало основные пути всей моей последующей научной, педагогической и общественной деятельности.
Я с увлечением читал лекции студентам Московского ветеринарного института. Мне импонировало, что слушатели любят мои лекции, что аудитория всегда была переполненной. Я начинал понимать: во мне таится педагог, пусть стихийный, никогда не обучавшийся методике преподавания. Мне нравилось, что я, по сути дела, не читаю лекции, а импровизирую, что здесь, на кафедре, на глазах слушателей, рождаются иногда у меня новые идеи, которые я здесь же развиваю, критикую и в конечном итоге либо отвергаю, как ошибочные, либо принимаю. Я всегда был поглощен идеей: увлечь слушателей биологическими основами гельминтологии, показать им всю глубину теории этой науки, перспективы ее и значение в практической жизни человечества. На лекциях я делал очень нередко «лирические» отступления, иллюстрировал их не только книжным материалом, но и фактами из моей практики.
Я был счастлив, когда мне удавалось облекать «скучные» главы моей науки в художественную оболочку, когда слушатели легко, незаметно для самих себя постигали трудные разделы гельминтологии, вроде, например, деталей систематики гельминтов.
Большинство старых преподавателей и врачей, окончивших институт, убеждено: самый скучный раздел зоологии, а тем самым и гельминтологии — систематика. Такая точка зрения внушалась студенту с первых дней пребывания его в вузе, с таким настроением покидал молодой специалист высшую школу. Старые ветеринарные врачи, изучавшие паразитологию у С. Н. Каменского в Харьковском, а потом в Варшавском институте, при разговоре со мной или друг с другом всегда вспоминали «гельминтологическую систематику» с дрожью и омерзением. «Ну и заставлял же Каменский зазубривать отличительные признаки каждого паразита: у одного вида что-то до чего-то доходит, а у другого не доходит; у одного на головке 10 крючьев, у другого 36 и т. п.» И в доказательство своей правоты они демонстрировали специальные «зубрительные» таблицы, составленные Каменским и предназначенные студентам для заучивания буквально наизусть.
К сожалению, такая постановка преподавания создала самую благоприятную почву для зарождения и торжества гельминтофобства разнообразных оттенков. Получив тяжелое педагогическое наследство, я поставил перед собой задачу доказать, что и систематику гельминтов можно преподносить слушателям увлекательно. Одну и ту же по тематике лекцию я многократно видоизменял, подыскивал такой вариант, который был бы интересен по форме, насыщен по содержанию, доходчив для слушателей. Обычно мне удавалось находить правильную линию. Всегда, например, легко воспринималась и ветеринарами, и медиками лекция «Биологические основы систематики нематод». Ставил я и такой опыт: читал лекцию по систематике, сдабривая ее экскурсами в область биологии и филогении [18], после чего снова переходил на систематику. Слушатели мои и не замечали, как знания стройно укладывались в их головах. Окончив лекцию, я спрашивал: ну как, товарищи, трудна ли систематика гельминтов. И обычно следовал дружный ответ: «Против такой систематики навряд ли кто рискнет выступить с какими-либо возражениями. Такую систематику мы приветствуем».
Кафедра наша во флигеле помещалась недолго. Примерно в феврале 1921 года мы переехали в прекрасное помещение на четвертом этаже главного здания. Теперь в нашем распоряжении была огромная лаборатория, в которой велась научная работа, практические занятия со студентами и которая по мере надобности превращалась в аудиторию для чтения лекций. Рядом располагался мой кабинет, который в свою очередь сообщался с задней большой комнатой, отведенной под музей. Кроме того, в нашем распоряжении находились большой коридор, просторная препараторская и прозекто-рий. Единственная беда заключалась в недостатке отопления: комнаты отапливались «буржуйками», и стоял адский холод.
