16 ноября 1920 года под аккомпанемент вьюги мы высадились, вернее «выбросились», на станции Вешняки Казанской железной дороги и стали ждать подвод, которые должны были довести нас до Государственного института экспериментальной ветеринарии в Кузьминках.
…ГИЭВ, недавно переведенный из Петрограда в Москву, находился в стадии организации: поместье князей Голицыных приспосабливалось под научные лаборатории, что, конечно, требовало больших затрат труда и энергии.
Голицынский конный двор, украшенный знаменитыми скульптурами Клодта, был завален огромным количеством нераспакованных, засыпанных снегом ящиков с лабораторным инвентарем. Директором ГИЭВ стал С. Н. Павлушков — тот добродушный либерал, которого мы все любили за непротивление нашим планам и начинаниям.
Для гельминтологического отдела ГИЭВ выделил три огромных зала в нижнем этаже, на так называемой Полуденовской даче. Здесь же рядышком была отведена комната для моей семьи. В ней мы и ютились четверо — Лиза, 13-летний Сережа, 4-летний Юрик и я.
Жилая комната была теплая. Что же касается знаменитых голицынских зал, превращенных в мой кабинет и гельминтологический прозекторий, то зимой температура там обычно не поднималась выше нуля.
Вначале мы разместили наши донские гельминтологические коллекции по музейным шкафам, но красовались они недолго: формалин замерз, и мы спешно сложили все экспонаты в ящики, перенесли их в жилые помещения. Несмотря на тяжелые условия, сотрудники отдела сразу принялись за производство полных гельминтологических вскрытий различных птиц и млекопитающих Московской области. Все данные, добытые вскрытием, мы заносили в книги вскрытий.
Обычно при вскрытии руки препаратора оледеневали, но, невзирая на это, И. А. Попова работы не прекращала. Она грела руки в горячей воде и снова принималась за дело.
В то же время я работал и на кафедре паразитологии Московского ветеринарного института. Здесь моими штатными ассистентами были Б. Г. Массино и И. М. Исайчиков.
Московский ветеринарный институт к этому времени получил приличное каменное здание в центре города, близ Тверской, в Пименовском переулке, дом № 5. Фасад главного здания был отодвинут в глубь территории, а к тротуару подходили с двух сторон старые деревянные здания, украшенные александровскими колоннами. В левом одноэтажном флигельке и разместилась моя кафедра.
Вот несколько записей того времени, сохранившихся в моих старых бумагах:
«20 ноября 1920. Приехал из Кузьминок в Москву, выбрал для кафедры 3 комнаты в деревянном флигеле (Пименовский пер., 5).
22 ноября 1920. Поставлены две железные печи, получена кое-какая мебель и 2 электрические лампочки.
1 декабря 1920. Прочитана первая лекция для студентов 3-го курса.
8 декабря 1920. Прочел вторую двухчасовую лекцию студентам 3-го курса. Закончил введение в паразитологию. Привезена оттоманка к дубовый столик.
9 декабря 1920. Доставлена партия птиц для полных гельминтологических вскрытий.
14 декабря 1920. Прочел доклад «Задачи гельминтофаунистического обследования Московской губернии» в комиссии по изучению фауны Московской губернии, состоящей при Московском государственном университете.
16 декабря 1920. Подал заявление в Совет Московского ветеринарного института об издании труда «Основы гельминтологии». Написал прошение об устройстве гельминтологического прозектория в подвале главного здания института. Прочитал 1-ю лекцию ветеринарным врачам — курсантам Центральной военно-ветеринарной бактериологической лаборатории на тему «Биология паразитизма».
…Колесо московской жизни завертелось, темпы усиливались, нагрузка возрастала. Но силы были богатырские, настроение блестящее. Да иначе и быть не могло: 7 декабря 1920 года мне «стукнуло» всего лишь 42 года!
Зима 1920/21 года принесла много трудностей. Продовольствия не хватало, цены росли буквально не по дням, а по часам; железные дороги работали с перебоями. Парадные двери большинства домов были наглухо заколочены, из форточек высовывались концы железных труб, откуда валила копоть от «буржуек». Извозчики представляли собой, как тогда шутили, «археологическую редкость», трамваи не ходили, маршрутных автобусов в те времена не было. Каждый гражданин, независимо от пола и возраста, носил при себе мешочек для провианта. В мешочек складывался получаемый в учреждении паек. Жители, ставшие на 100 процентов пешеходами, нередко «на ходу» закусывали, потому что чувство голода не оставляло ни на одну минуту. Жевали паек на улице, вынимали из кармана и ели хлеб на службе, в учреждениях, на заседаниях, в железнодорожных теплушках…
Мне приходилось периодически ездить из Кузьминок в Москву. Житье наше в Кузьминках было нелегким. За водой ходили с ведрами к проруби пруда, все время не хватало дров. Однако труднее всего было с продовольствием. Правда, молоко и кое-какие овощи мы получали из кузьминского хозяйства. Остальное — именовавшееся пайком — я привозил по четвергам из Москвы. Иногда этот паек был своеобразен до чрезвычайности: вместо хлеба или муки выдавали 400 граммов подсолнечных семечек и 200 граммов чечевицы или гороха.
