Политехнический институт был учебным заведением большим, коренным, наш же Донской ветеринарный — пришлым, чужим. Подходящего здания для него в городе не нашлось, и институт разместили в бывшем помещении пожарной команды. Институт состоял из одного факультета, и обычно для различных демонстраций, для пополнения белогвардейских отрядов донские власти обращались в Политехнический институт, а не к нам.
Но и нашим студентам приходилось встречать «именитых гостей», кричать «ура» и изображать «патриотические порывы». Ведь за одно подозрение в сочувствии большевикам грозил расстрел. По гнусным доносам «причастных к большевизму лиц» арестовывали, и спасти этих людей, даже если они и не «причастны», было почти невозможно.
Судебно-следственные комиссии и военно-полевые суды, разбиравшие дела «причастных к большевизму», находились вне контроля, твердилось одно: к большевикам нужно быть беспощадным. В судебных органах, в газетах, в выступлениях на все лады повторялось: «Большевиков надо вешать, стрелять, истреблять!».
На фронте вершились дикие расправы над солдатами, заподозренными в сочувствии к большевикам. Об этих расправах, как о доблести, рассказывали в городе казачьи офицеры, приезжавшие в город на побывку.
За любую мелочь, неудачно сказанное слово могли арестовать, обвинить в сочувствии к большевизму и расстрелять. В городе шли повальные обыски, разыскивали коммунистов и лиц, бежавших с фронта.
В эти дни контрразведка выследила одного студента Ветеринарного института — большевика. Необходимо было спасти его, и мы с Лизой решили спрятать его у нас дома.
К нам пришли с обыском. Лиза быстро толкнула студента за печку, которая стояла в переднем углу нашей спальни. Чтобы обнаружить за ней человека, надо было пройти всю комнату. Договорились, что, если казаки войдут в спальню, студент выпрыгнет через окно в сад.
Казачьего офицера Лиза встретила любезно, провела по всей квартире, подошла к спальне и, широко открыв дверь, стоя на пороге комнаты, весело и как бы беспечно сказала:
— Ну, а это наша с супругом спальня.
Успокоенные казаки ушли. Студент был спасен [17].
С ухудшением дел на фронте усиливался террор.
Генералы, офицерство, аристократы, адвокаты, журналисты, заполнившие Новочеркасск, проклинали Советы и большевиков, шумно превозносили очередного «спасителя России», будь то Краснов, Деникин или Шкуро, принявший из рук Деникина чин генерал-майора. На улицах, в ресторанах, на различных приемах среди самой фешенебельной публики ходили рассказы о кровавых расправах Шкуро с коммунистами.
В журнале «Донская волна» Шкуро была посвящена большая статья, которая, захлебываясь, рассказывала о «блестящем» молодом генерале: «Его знамя — большое черное полотнище, середину которого занимает серая волчья голова с оскаленными страшными клыками и высунутым красным языком. Под рисунком головы слова: «Вперед за единую, великую Россию»». В газете «Вольная Кубань» писали о «доблестях» Шкуро, о том, как под Кисловодском палач повесил 80 комиссаров.
Белогвардейские газеты пестрили сообщениями о «храбрости» офицеров, расстреливавших большевиков. Процветали черносотенные газетенки «Часовой», «Донские ведомости», воспевавшие «свободный тихий Дон» и его «славных защитников». Издавалась даже такая газета, как «На Москву».
Тем временем «свободный» белогвардейский Дон трещал по всем швам. Росла дороговизна, процветали спекуляция, взяточничество, пьянство и разврат.
В городе вспыхнула эпидемия тифа. Лазареты были переполнены, мертвых не успевали хоронить — гробов не хватало. Трупы вывозили в «дежурных» гробах: отвезут в них мертвых на кладбище, свалят в ямы, закопают, а гробы вновь отправляют к мертвецким.
В этот период я старался с головой уйти в науку и не касаться той грязной, враждебной мне жизни, что шла за окнами нашего института. Она была для меня неприемлемой. Активно бороться против нее я не мог, но и разделять ее тоже не мог и не хотел — это было против моих убеждений. Глубоко веря в конечную победу светлого начала, я хотел сделать для этой победы все, что в моих силах, а мог я одно: бороться за утверждение моей науки, гельминтологии, так нужной всему человечеству.
Общительная, энергичная Лиза тоже стремилась работать. Она была библиотекарем в нашей институтской библиотеке, во многом помогая студентам. Работала бесплатно, потому что в небольшом штатном расписании института не было такой единицы.
Забот было множество. Я составлял таблицы, собирал и готовил препараты. Я должен был продумать и составить первую программу курса по паразитологии и инвазионным болезням домашних животных. Каждый шаг осложнялся тем, что дело было новое, советоваться не с кем, все надо было решать самому. Само собою разумеется, с первых же дней пребывания в институте я наметил и проводил в жизнь план своей научно-исследовательской работы, изучал гельминто-фауну домашних и диких животных.
