В этой лаборатории-аудитории я читал лекции, здесь, в Пименовском, проходили первые заседания постоянной комиссии по изучению гельминтофауны СССР, здесь работали первые в нашей стране стажеры-гельминтологи.
Жизнь кафедры в Пименовском переулке сложилась своеобразно. День отводился педагогике, вечер и часть ночи — науке. В моем кабинете стояла кушетка, служившая мне постелью в дни, когда я оставался в Москве; здесь был кипяток, ведь ночами трудно работать без стакана чая.
За ночь помещение изрядно остывало, так что студенты слушали лекции, сидя в шубах. Я тоже был одет под стать им — в рыжую куртку из овчины мехом внутрь.
К студентам я всегда относился ласково, и они это ценили, но знали, что в одном я был беспощаден — требовал знания своего предмета. Экзаменовал я студентов основательно, лодырей и лентяев заставлял приходить по нескольку раз и слыл, как мне было известно, строгим, но справедливым профессором. Поскольку студенты меня, видимо, уважали, большинство приходило на экзамен, подготовившись как следует. Второе мое требование заключалось в том, чтобы студенты уважали институт, соблюдали в его стенах правила элементарной культуры. В частности, я категорически требовал, чтобы на моих лекциях никто не сидел в шапках.
Не обошлось и без эксцессов. Некоторые студенты заявляли, что мои требования — это буржуазные предрассудки, что я будто бы исхожу при этом чуть ли не из религиозных побуждений. Когда один слушатель раздраженно произнес: «Здесь не церковь», я повышенным тоном возразил, что «здесь, конечно, не церковь, но нечто гораздо большее — здесь храм науки, а потому я требую, чтобы все приходящие в этот храм относились с уважением к кафедре, к институту, наконец, к ветеринарии в целом». Этот аргумент был признан настолько убедительным, что даже самые строптивые подчинились моим требованиям.
Зимой 1920/21 года состоялось мое знакомство с профессором Евгением Ивановичем Марциновским, которому удалось только что организовать первый в России Тропический институт*. Институт этот помещался на Кудринской улице, близ Зоологического сада. Институт не был еще полностью укомплектован, но тем не менее начал организовывать свои научные конференции, которые я с интересом посещал.
Этот институт медицинского профиля имел своей задачей разрабатывать проблемы борьбы с паразитарными заболеваниями, свойственными местностям с жарким климатом, а основном с малярией. В числе научных сотрудников института в тот период были Ш. Д. Мошковский, профессор И. А. Смородинцев и вернувшийся к тому времени из Англии П. П. Попов.
На одной из конференций П. П. Попов сделал сообщение о структуре и работе Лондонского тропического института. Из его доклада явствовало, что в этом институте есть самостоятельное гельминтологическое отделение, возглавляемое Лейпером. Было известно, что и в Гамбургском тропическом институте также имелось гельминтологическое отделение во главе с профессором Фюллеборном.
Вскоре после этого мы поговорили с профессором Марциновским, и он решил добиваться введения в структуру Тропического института гельминтологического отделения (такового предусмотрено не было). Я должен был возглавить это отделение и приняться за его организацию. Осуществить этот проект удалось не сразу. Поскольку вопрос об организации отделения задержался на длительный срок в недрах Наркомздрава, я в апреле 1921 года был приглашен в Тропический институт в качестве консультанта-гельминтолога. С этого времени и началась моя работа в области медицинской гельминтологии.
Прошла трудная зима. Весна придала мне новые силы. Я был полон различнейшими планами дальнейшего развития гельминтологии. Для их осуществления необходимо было перевести гельминтологическое отделение ГИЭВ из Кузьминок в Москву. Я лелеял идею о создании гельминтологического института, не паразитологического, а именно гельминтологического, какого еще не было ни в одной стране.
Было одно обстоятельство, которое заставляло и ГИЭВ не очень настойчиво удерживать меня в Кузьминках: кризис жилищный и лабораторный. Поскольку ГИЭВ постепенно укреплялся кадрами, а строительство шло черепашьим шагом, администрации ГИЭВ был выгоден мой переезд в Москву: освобождались и лабораторные и жилые помещения. И вот в ноябре 1921 года после возвращения из туркестанской экспедиции я переселился в Москву, причем гельминтологический отдел ГИЭВ с музеем разместился на территории кафедры паразитологии Московского ветеринарного института, а моя семья получила 2 комнаты на Поварской (ныне улица Воровского).
Переезд намного облегчил мою работу, так как дал возможность с утра до вечера быть на одной территории и руководить двумя гельминтологическими учреждениями: кафедрой Московского ветеринарного института и отделом Государственного института экспериментальной ветеринарии, работавшими под одним кровом.
Бросая взгляд сейчас, спустя почти полвека, на этот мой шаг, я думаю: линия была выбрана правильно!
