Когда у нее была простуда, я делал горячую ванну из морской воды и заставлял ее греться; кажется, она была тронута этим, а мне доставляло истинное удовольствие помогать ей, как ребенку. Она порой и была для меня ребенком, о котором нужно заботиться; может, поэтому искренне привязалась ко мне (я не хочу сказать: она полюбила меня). Одним вечером я включил видео — эротику. «Смотри!» А сам стал умело ласкать ее. И произошло желаемое: Лайма вдруг вздрогнула, приглушенно всхлипнула «ой». Это был ее первый оргазм. Она поднялась, радостно улыбаясь, и мне было приятно: «Молодец, молодец, теперь все будет в порядке. Только в следующий раз не стесняйся кричать, это поможет ощутить затаенное блаженство». Дать наслаждение женщине — это иногда намного важнее собственного оргазма, неосознанно у тебя появляется гордость за это, потому что дарить людям радость — это предначертание каждого хорошего человека.
После этого жизнь изменилась. Лайма приходила ко мне в спальню не для того, чтобы сделать своему покровителю приятное, а чтобы самой в порыве оргазма взлететь на небеса.
Во время стоянок в родном порту мне приходилось часто ездить в Вильнюс по делам фирмы. И я всегда брал Лайму с собой. По дороге останавливались в тихом, закрытом от людей месте и радовались жизни. Лайме, по-моему, даже нравилось заниматься любовью с небольшой опаской — а вдруг кто-то увидит. Кажется, от этого она испытывала более острое наслаждение. Иногда я просил ее повернуться лицом вниз. «Ой, заканчивай, больно!» — «Ну, хорошо, я не буду так». — «Нет, нет, продолжай, тебе ведь нравится, только кончай побыстрее». Ах, ты, моя девчушечка, какая же ты была добрая и податливая. Все-таки, она любила меня. А я любил ее. Не только за молодость, но и за хорошую душеньку. Лайма была доброй с людьми, никогда не делала никому зла, в компании она иногда рассказывала что-нибудь смешное с таким юмором, что все хохотали. Ее любил весь экипаж.
Был у меня на Клондайке друг Хесус Гомес, испанец. Когда- то он закончил Ватиканский университет, но не захотел быть священником (его готовили для униатской церкви, и он знал украинский язык), потом два года учился в дипломатической школе, работал несколько лет дипломатом в Москве, вообще, был необычный человек. Однажды мы стояли у причала порта Лервик, брали груз на Виго (Испания) для его компании. Под вечер Хесус, элегантно одетый, пришел к нам на борт и первой, кого он встретил на палубе, была Лайма. Позже Лайма рассказывала и смеялась: «От Хесуса пахло таким чудным одеколоном, что скажи он: иди со мной, — я пошла бы за ним куда угодно». На следующий день я пришел к нему на квартиру. «Покажи твой парфюм». Это был «Fahrenheit» — французский Диор. С тех пор я пользуюсь только им. Гина часто шутит, видя, как я «душусь» перед выходом в город: «Теперь все женщины будут следовать за тобой». Почему фирма Диор нарекла этот одеколон именем физика Фаренгейта, температурной шкалой которого пользуются до сих пор в «отсталых» США и некоторых других странах, не знаю.
Когда мы закончили брать груз на Виго, я встретил моего друга Дерека, учителя местной школы. «Хочешь попутешествовать в Испанию на моем судне, благо, сейчас рождественские каникулы?» Дерек с превеликой радостью собрал чемодан и на следующий день поселился в лоцманской каюте. Мой друг — необычный человек, он говорит на 33 языках.
Во время стоянки в Виго Дерек собрался идти в парикмахерскую подстричься. Я остановил его. «Какая парикмахерская, зачем тратить деньги, у нас своя профессиональная парикмахерша — Лайма». Лайму пригласили ко мне, она принесла расческу, ножницы. «Пойдем, Дерек, на верхний мостик, там я подстригу тебя». Они знали друг друга уже давно.
Через час врывается ко мне разъяренный Дерек. «Петр, смотри, что она со мной сделала», — и дергает себя за волосы. Я взглянул на разгневанного друга — очень аккуратная короткая прическа, с которой при его моложавости он выглядел еще моложе. «Очень хорошая прическа, тебе очень идет, — сказал я, — ты выглядишь молодо, как пацан». — «Вот именно, как пацан, а я учитель». Дерек долго держал обиду на милую Лайму, может, даже и сейчас не забыл. Потом он грустно рассказывал: «Петр, я пришел на урок с этой короткой прической, и ты знаешь, эти великовозрастные ученики стали показывать на меня, смеяться и скандировать «фашист, фашист». (Дерек преподавал немецкий, и родители его были немцы.) При западной демократии это — обычное явление. Я как-то побывал в одной английской школе — это просто ужас, никакого уважения, не говоря уже — почтения к учителям нет. Лайма, живя в США, рассказывает, что там тоже дети — школьники, как бандиты. Где наша славная советская школа?
