— Тогда поможете мне.
— В чем?
— Сейчас объясню, — выдохнул он, протягивая ей пару перчаток.
— Что вы здесь делаете?
На пороге его двери стояли Бивен и малышка фон Хассель, по-прежнему прелестная, несмотря на свои шмотки уличного художника.
— У тебя пациентка? — спросил нацист.
— Конечно. А что?
Офицер отстранил его и зашел.
— Отправь ее. Нужно поговорить.
Симон посмотрел, как Минна послушно следует за гестаповцем. Она казалась оглушенной, будто ей на голову свалился кирпич с Рейхстага. Бивен вроде тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Чего от него хотят эти два вестника бедствий в шесть часов вечера?
— Пройдите в приемную, — приказал он.
Он выпроводил пациентку, истеричку из Шарлоттенбурга, беседу с которой он даже не записывал, — одно это показывало, какой интерес она представляла.
Вернувшись, он потупился и некоторое время разглядывал, как грубые сапоги гестаповца попирают его кубистский ковер, а кукольные туфли Минны елозят по симметричным узорам.
— Что случилось? — спросил он.
Симон не был настроен предлагать им кофе или что бы то ни было. Оба промолчали, так и не ответив.
— Ступайте за мной.
Они пришли в кабинет. Бивен с ходу устроился в кресле, Минна легко, как перышко, опустилась на диван. Она выбрала скромную позу: ноги сдвинуты, руки зажаты между коленями. Постарела, но не слишком. На самом деле ее нежная кожа несла следы не столько возраста, сколько разрушительного действия алкоголя и наркотиков.
Симон не устоял перед желанием немного ее подколоть:
— Как поживает наш изувер из Брангбо?
— Спасибо, отлично. А жиголо этих дам?
— Не могу понять, как твои пациенты умудряются выжить после твоих варварских процедур.
— Я, по крайней мере, пытаюсь их лечить. Я не вымогаю у них деньги.
— Эй! — остановил их Бивен. — Вам сколько лет, в конце-то концов? Уж поверьте, у нас есть дела поважнее.
Усевшись за свой письменный стол, Симон прикурил сигарету и водрузил ноги на столешницу — ему хотелось подчеркнуть, что он у себя дома и ситуация под его контролем. Хотя, возможно, он слегка переигрывал.
Десять минут спустя его ноги сами собой опустились на пол, а забытая «Муратти» одиноко потухла в пепельнице.
Бивен только что изложил ему невероятную историю, где переплетались покушение на убийство Минны фон Хассель, убийца с мраморной головой (вполне реальный), другое убийство (на этот раз удавшееся), отправившее на тот свет некую Рут Сенестье, художницу по профессии, которая когда-то изготавливала лицевые протезы для физиономий солдат, изувеченных на Большой войне.
Если добавить к этому полученные несколькими часами раньше показания Греты Филиц, четвертой потенциальной жертвы, то день, можно сказать, получился весьма насыщенный.
— Вчера вечером, — продолжил Бивен, словно размышляя вслух, — Рут рассказала Минне, что сожалеет о том, что приняла какой-то заказ. «Нечто вроде скульптуры». А может, маска, почему бы нет?
— Она что, вылепила маску для убийцы?
— Рут добавила, что заказчиком был дьявол.
Заговорила Минна:
— Возможно, этот «дьявол» — изуродованный человек, которого Рут знала в те времена, когда изготавливала протезы. Возможно, он вернулся и попросил ее сделать маску «под мрамор».
— Возможно, Гитлер носит накладные усы и вообще он женщина.
Бивен испепелил Симона взглядом. Психиатр прикурил другую «Муратти» и оглядел собеседников: гиганта в черной форме (тот, очевидно, так и не смог изменить своим порочным вкусам) и маленькую докторшу, такую красивую, такую блистательную, но сегодня почему-то напялившую на себя костюм канадского траппера.
— Какие будут соображения? — спросил он наконец. — Наш убийца действительно солдат, изувеченный на той войне?..
— Допустимая версия.
— А почему он убил Рут?
— Потому что она готова была заговорить. Она чуть было не рассказала все Минне…
Симон выдохнул дым, казалось опаливший не только горло, но и мозг.
— Вы нашли в мастерской Рут следы этой работы? — снова заговорил он. — Я хочу сказать, какие-нибудь детали, которые свидетельствовали бы, что она снова начала делать маски?
— Нет.
— Протезы изготавливались в особом месте, — уточнила Минна.
— А тебе откуда известно?
— Я знала Рут еще по госпиталю «Шарите», в двадцатых годах.
— В двадцатых годах мы только начали нашу учебу на медицинском.
— Я уже тогда старалась приносить пользу.
— Конечно. Вечный синдром сенбернара-спасателя.
— А ты в то время гнал амфетамин, чтобы продавать нам, а еще спал со старыми графинями, которые…
— Не начинайте по новой! — заорал Бивен, вскакивая.
В молчании он сделал несколько шагов.
— Рут тогда работала в «Studio Gesicht»[91], — заговорила Минна. — Не знаю, существует ли эта студия до сих пор, но можно выяснить в Красном Кресте.
— А в чем конкретно заключалась ее работа?
Бивен уселся, как усаживается обратно на свое место школьный учитель, предоставляя слово ученику.
