— Да не хочу я есть, я сыт, ну, пожалуйста, оставьте меня в покое! — хныкал Борис Арнольдович, но Нинель была неумолима.
— Вы видели, чтобы у нас кто-нибудь вечером спал?! Нет, не видели! Вот и вы не спите. После обеда отдыхали — достаточно! А то нарушать режим…
Пришлось вставать. Вылазить на свет Божий. Наверное, близился тот предел, за которым организму перестает нравиться активно-физический образ жизни, и организм просится назад, за конторский стол. Господи, где он теперь, этот стол?!.
Поужинал Борис Арнольдович без аппетита, только чтобы Нинель отстала со своей докучливой заботой, однако, пока ужинал, жизненный тонус незаметно опять повысился, опять не так грустно стало глядеть на обезьяний мир.
Видимо, в «огурцах» помимо питательных веществ содержались еще и мощные биостимуляторы.
Мелькнула тревожная мысль, как бы не оказаться потом в родном мире наркоманом, которому негде достать наркотик. Впрочем, эта мысль не задержалась в мозгах, она прошла навылет и исчезла в пространстве, оставив в нем быстро затягивающуюся дыру.
Стали возвращаться с пастбища горожане. Группами, толпами, по одному. Как обычно. Усталые, прокаленные солнцем, сытые и гладкие, начитавшиеся великих литературных произведений. Разные. Теперь уж Борис Арнольдович без труда подмечал эту разность.
«А что? — вдруг подумалось ему со всей отчетливостью. — Неплохо живут! Во всяком случае, не хуже нашего. Только блох вылавливай и получай от этого наслаждение. Жратвы навалом. Врачей нет — так и болеть не от чего. Все натуральное. От воздуха до тепла. А что касается так называемой жизни духа, так она налицо. Не хуже нашей. Что ни вечер — мероприятие. А условности и заповеди — так где их нет? Их и у нас навалом…»
Вот так впервые Борис Арнольдович пришел к мысли, что не так уж много у него причин удирать отсюда.
В этот вечер, как и в предыдущие вечера, Борис Арнольдович встречал возвращавшихся с пастбища горожан, сидя на ветке возле гнезда. Разница была лишь в том, что сидел он теперь на своей ветке и возле своего собственного гнезда. И все поздравляли его с новосельем, а каждый второй считал нужным сказать что-нибудь еще.
— Ого! — говорили одни.
— Вы великий строитель! — более определенно высказывались другие.
— Вы — зодчий! — уточняли третьи, поскольку быть в этом мире выдающимся строителем — дело сомнительное, граничащее с нарушением одиннадцатой заповеди, а быть зодчим, то есть творцом прекрасного, дело, напротив, уважаемое.
— Однако! — сказал появившийся наконец Самуил Иванович. — Вы времени даром не теряли! Великолепно. Вчера, когда кокон еще был недостроен, нельзя было заподозрить в вас, Борис Арнольдович, столь выдающегося мастера! Я, во всяком случае, не заподозрил. Простите великодушно. Снимаю, образно выражаясь, шляпу перед вашим мастерством… И перед вашим, конечно, милая Нинель… Вот только… Вы же знаете наших освобожденных зодчих!
— Полагаете, им может быть… неприятно? — ужаснулась Нинель. — Но что вы посоветуете?
— Разве я еще не посоветовал? Странно! Разве вы забыли, как погибли родители Роберта и Жюля? Для вас, Борис Арнольдович, поясню — родители Роберта и Жюля погибли за пьесу для нашего очередного спектакля. Мы все думали, что пьесы для любительских спектаклей должны любители и сочинять. И мы правильно думали. Только вот пьеса оказалась слишком хорошей. Что огорчило освобожденного драматурга Конфуциани. Он и разоблачил…
— Все ясно, — сказал Борис Арнольдович решительно. Он встал спиной к стволу фикуса, чтобы иметь надежную опору, а ногами уперся в произведение архитектурного искусства местного значения. Гнездо легко сдвинулось, раздалось вширь, просело и ощетинилось прутьями.
— Только и делов!
Все присутствующие на несколько мгновений потеряли дар речи и окаменели. Наверное, это зашлись их сердца, сердца ценителей и знатоков всего совершенного.
— Проклятая наша действительность, — сказал Самуил Иванович, первым нарушая трагическое безмолвие, — бегите из нее, Борис Арнольдович, как говорится, спасайся, кто может!
— Что вы! — вспыхнула Нинель. — Одумайтесь, разве можно при всех!..
— Ах!.. Устаешь бояться, изнемогаешь от высосанных из пальца уложений и заповедей! — Самуил Иванович словно не услышал ужаса в словах женщины. — Все правильно вы сделали, Борис Арнольдович, жить можно и в лачуге, жизнь дороже любой красоты. Но до каких же пор выбирать между жизнью и красотой, до каких пор?! Почему нет гармонии между главными категориями?!
— Да бросьте, я, если захочу, еще лучше сплету! — стал успокаивать его Борис Арнольдович. — А что касается освобожденных зодчих, так что ж, я действительно не должен пытаться их превзойти. У меня же руки, а у них?
Стали успокаивать расходившегося Самуила Ивановича и другие, хотя другим тоже было жаль порушенной красоты. Успокоили. Никто посторонний еретических слов, кажется, не расслышал. А тут уже и зодчие подоспели. Комбайнелли и Гремучий. Оба два.
— Ну-ка, ну-ка!..
