С этого момента всякий покой для меня стал невозможен. Мое былое счастье, в лучах которого я столь недавно купалась, лопнуло, словно мыльный пузырь. Мне казалось, что из райских садов Эдема я провалилась прямиков в клокотавшие раскаленной лавой глубины ада. Я достаточно долго пыталась бороться за воздушный замок созданного нами мира и упрямо не замечать, как от него отваливаются куски, превращаясь в угольно-черные развалины. Но поделать уже ничего было нельзя – отныне это было не в моей власти.
Каждая секунда моего пребывания с Брайаном кричала мне об этом. Несмотря на то, что мы оба сделали вид, что забыли нашу последнюю размолвку, в наших отношения сохранилось ощутимое напряжение. И не в последнюю очередь она объяснялась тем, что Брайан не сказал и не сделал ничего, чтоб заверить меня в ошибочности моих обвинений, брошенных ему в лицо. Вместо этого он предпочел притвориться, что ничего и не произошло. Но в его выражении лица стало сквозить едва ощутимое напряжение, когда я спрашивала, что нового в студии, словно он ожидал, что я снова наброшусь на него с криками. Он становился неестественно спокойным и никак не комментировал то, что я упорно отодвигала в сторону принесенную им пиццу или итальянскую пасту с грибами и курицей. Вместо этого он только с прохладцей расспрашивал, как идут мои дела с поиском фотографов. Как будто бы я могла сейчас об этом думать.
Ах да, и еще он совсем перестал меня фотографировать.
Я уже не обманывалась по поводу того, чем это вызвано. У Брайана должна быть глубоко установившаяся связь со своей моделью. Он должен был знать, что ей движет, понимать, как она думает, чувствовать самую ее душу. А незримая нить нашей душевной связи с Брайаном заколебалась, как на штормовом ветру, и стремилась к тому, чтоб быть разорванной полностью. Да, с виду между нами не произошло ничего серьезного – ни раздора, ни громких скандалов, ни преступных измен. Однако много ли нужно, чтоб между вами навсегда встала неприступная стена? Совсем нет – всего лишь случайное слово, вырвавшаяся помимо воли фраза, не успевшее изобразить полагающееся чувство выражение лица… В нашем случае яблоком раздора послужило лишь крошечное изображение чужой фигуры на цветном глянце…
Но, что самое неприятное, даже на саму себя я стала смотреть по-другому. Заботливо вылепленный Брайаном образ той Летиции, которую он видел, которой я хотела быть, которой я стала, стал соскальзывать и отрываться от меня, как кусок мокрой бумаги от оштукатуренной стены. Он больше не смотрел на меня восхищенными и одухотворенными глазами – и я вдруг поняла, до чего смешным и мимолетным было то мое ощущение собственной неповторимости. Ах, как шатко наше восприятие себя, если оно зависит от чужого взгляда! Брайан больше не видел во мне ничего, что вдохновляло бы его запечатлеть это – и я стала чувствовать себя ничтожной, примитивной, ничего не значащей и не выражающей, не достойной ни внимания, ни участия, ни любви…
А ведь, если взглянуть правде в глаза, к чему я пришла? Чего я добилась? Никогда еще я настолько ясно не ощущала, что весь мой жизненный путь был чередой бессмысленных метаний в поисках чего-то неведомого, стремлением к недостижимому, глупых мечтаний о звездах в небесах, прекрасных, но бесконечно далеких. Он же стал моей спасительной соломинкой, сияющей поверхностью луны, которая смогла отразить мой собственный свет и озарить им мою бессмысленную жизнь. И теперь я поняла, что до одури боюсь его потерять.
Но где-то на задворках своего сознания я знала, что больше всего страшусь лишиться не столько его самого, сколько того, что он мне давал – чувства бесконечного счастья, для которого не требовалось смысла.
Я в очередной раз довольно болезненно упала на коленки, поскользнувшись на скользкой поверхности катка. И это даже при том, что идеально отшлифованный с самого утра лед уже был испещрён многочисленными царапинами от острых лезвий коньков, так что ездить на нем должно было быть значительно легче.
Ну, это в теории. На практике же мои ноги так и продолжали разъезжаться в разные стороны уже битых два часа, то и дело заставляя меня позорно опускаться на коленки, которых я уже не чувствовала, и дальше продолжать скольжение уже в таком положении. Синяки, наверное, будут сходить не одну неделю. Хорошо хоть, что руки в мягких пушистых перчатках хоть немного смягчали падение. А вообще-то, я не ожидала такой подлости от собственного же тела. Я-то считала себя довольно ловкой и грациозной.
– Выше нос, Летиция, – бодро крикнула мне Роуз, едва ли не со свистом проносясь мимо, – в этот раз у тебя получается уже значительно лучше. И ты даже почти вписалась в поворот…
Это «почти» стоило мне еще парочки дополнительных синяков. Я завистливо посмотрела вслед Роуз. Нет, ну просто немыслимо, как можно настолько умело управляться со своей отнюдь не маленькой комплекцией – она ни разу даже не пошатнулась, держась на ногах твердо, как Эверест.
Полли и Эрик, как два неугомонных воробушка, подъехали ко мне с разных сторон и подхватили под руки.
