Объятые пламенем полностью

Я уже хотела коснуться ручки и распахнуть дверь настежь, когда увидела рядом с Мишей, стоящей по центру комнаты и отыгрывающей идеальную мелодию, Пандору. Сложив руки в молитвенном жесте у себя перед грудью, она сидела на покосившемся дряхлом кресле правым боком к играющей, и не шевелилась, отчего, со своими белоснежными волосами и бледной кожей с голубыми прожилками вен, в этот момент походила на готическое изваяние из чистого мрамора. Миша играла для неё.

К саднящему горлу сразу же подступил ком, заставивший меня оторвать свою протянутую руку от дверной ручки и, развернувшись, сделать шаг в противоположную от гаража сторону. Этот шаг бесповоротно отводил меня прямиком на мою исходную позицию: на север – на север – на север… Я искренне хотела поскорее уйти к себе домой и запереться в своей спальне до наступления нового рассвета, но музыка Миши буквально магнитом притягивала меня назад к стенам гаража, обойдя который, я прилипла спиной к оштукатуренной шершавой стене, замерев под нависшим у меня над головой горизонтальным окошком в виде прямоугольника, из которого лился тёплый свет вперемешку с идеально ровной музыкой… Идеально ровной.

Упершись спиной в шершавую стену и прислонившись к ней затылком, я выпятила вперёд подбородок, подставив его причудливо низким небесам цвета закалённой стали и, сдвинув брови, закрыла глаза. За те две минуты, которые я успела услышать, Миша не сфальшивила ни разу.

Ни разу!

От злости я сжала кулаки.

Как только Миша закончила свою фееричную игру, я отстранила затылок от холодной шершавой стены и с неохотой распахнула глаза. Всего в каких-то пятнадцати метрах передо мной, на пороге своей мастерской, стоял отец. Положив руки в карманы своей старой угольной куртки, он сдвинул брови точно так же, как это обычно делала я. Пандора была права – эта привычка делала из меня едва ли ни его копию, не смотря на то, что внешность я скопировала у матери.

Чуть задрав голову, отец смотрел на меня серьёзным – моим – взглядом. Он тоже вышел на игру Миши… Наши слишком серьёзные взгляды пересеклись, не оставив нам шансов даже на короткое приветствие. Сделав пару едва уловимых вдохов и выдохов, я наконец сделала шаг вправо и направилась в сторону своего дома, наискось пересекая газон, лежащий между мной и моим отцом.

Когда я прошла вперёд настолько, что уже начала удаляться от стоящего на пороге мастерской мужчины, он вдруг совершенно неожиданно произнёс моё имя. Остановившись, я резко посмотрела через плечо. Показалось?.. Нет, он тоже повернул голову в мою сторону.

– Таша, – повторил моё имя отец, что заставило кровь в моих жилах мгновенно похолодеть… Нехороший знак. – Ты веришь в то, что твоя мама мертва?..

…А-а-а!!!…

…Что?!..

…Верю ли я?!.. В тот день я сидела на сиденье за ней – её кровь заливала мне лицо!.. Почему именно мамина кровь, почему не Джереми???..

Я до боли сжала кулаки. Всякий раз, когда отец говорил мне о том, что чувствует пульсирование жизни моей мамы в этом мире, я начинала злиться. Раньше боялась этого, но это продлилось недолго. Вскоре меня начало это раздражать, а затем последовала стадия злости, которой, кажется, нет ни конца, ни края. Уже десять лет…

Стоя посреди газона и судорожно сжимая кулаки, я молчала, но моё лицо, должно быть, в эту секунду выражало весь спектр моих прибитых болью эмоций.

– Мама похоронена рядом с Джереми, – решила напомнить отцу я максимально сдержанным тоном.

– Но я чувствую иначе, – не снимая сосредоточенной маски с лица, уверенно ответил мне отец.

– Почему ты мне это говоришь?.. – уже не скрывая своего раздражения, выпалила больной для себя вопрос я. – Почему именно мне?..

– Потому что хочу, чтобы ты знала.

Придя домой, я вихрем пронеслась через пустую и тёмную гостиную в свою холодную спальню. С грохотом сев на кровать, я сбросила с себя куртку и со злостью, даже с некой свирепостью, вытащила из-под подножия кровати запылившийся чехол с дряхлой скрипкой внутри. Расчехлив музыкальный инструмент, я вскочила на ноги и с неконтролируемым бешенством начала исполнять каприс №24. Я играла так мощно, так остервенело, что старые струны едва не лопались под напором одержимого смычка. И всё равно я сфальшивила. Трижды!..

…После того дня моя рука бесповоротно дрогнула. Я не могла это исправить ни своей злостью, ни напором, ни даже усердием. С музыкантом это случается всего один раз и на всю жизнь.

…Если бы мне предложили руку и сердце, я бы, не посмотрев на последнее, без раздумий взяла первое…

“Отбитая сердцем, с отбитой рукой…

И нет тебе равных – с остывшей душой…”

С утра на город напал сизый туман, рваными полосами марли повисший от земли до самых небес. Проснувшись, я услышала, как Нат, за стеной в своей спальне, разговаривает с кем-то по телефону. Судя по игривости её смеха, она говорила с Байроном. Нахмурившись, я постаралась припомнить, не собиралась ли огневолосая остаться этой ночью у О’Кконелла, и, вспомнив, что собиралась, посмотрела на часы.

Была половина девятого, а светоощущение было такое, словно я проснулась не позже семи.